Хозяин границы

Темная ночь опустилась на лес. Полная луна светила, даря лежащему синему снегу волшебный отблеск. Волки выли, словно чуяли свежую кровь. В маленькой избушке посреди толстых стволов деревьев горел неровный свет свечей, причудливо искажая тени и превращая их в уродливые оскалившиеся морды, тянущие свои лапы. Внезапно в изушке раздался крик. - Это мальчик! – кричала старуха, отходя к серой стене. Женщины зашептались, послышались крики. -...Давайте убьем его – сказала вдруг одна тихим голосом. - Да-давайте – подхватила другая. Убьем его и дело с концом! Уставшая долгими родами мать схватила младенца и прижала к своей груди. - Убьем и съедим! - Что ты такое говоришь, старая! – закричала мать – это мой ребенок. - Это мальчик- и ты должна понимать, что это значит, -сказала старшая баба-яга, подойдя к кровати. - Мы должны его убить. - Этой легенде больше тысячи лет!! Может это все неправда - вскричала испуганная женщина, прижимая к себе окровавленного малыша. Он спокойно смотрел серьезными темными глазами в лицо главной бабы-яги, будто не его судьба сейчас решалась. – Посмотри на него, какой он невинный! - И вкусный – поддакнула старая карга, давясь слюной. Другие старухи закивали. Их голубые, полуслепые глаза с жадностью уставились на окровавленного новорожденного. - Мы не можем идти против воли судьбы. Раз он родился, значит так суждено. Все замолчли, объятые ужасом от тихих слов старухи, стоящей в углу. - Заткнись, карга, -вдруг не выдержала самая голодная. - Мы его съедим и дело с концом. Ритуал был неправильным, вот и все. Кто знает, где она сношалась! - Да, - поддержал ее нестройный хор голосов. - Давайте съедим. Каждой по кусочку, чтобы магия, если она есть, рассеялась. - Мне пальчики – вскричала зубастая баба-яга, слепая на оба глаза. – люблю маленькие пальчики!!! Они так приятно хрустят, но при этом мягкие, самое то для моих старых зубов! Словно боясь, что им не достанется, бабки-ежки стали обступать перепуганную женщину, сжимающую в руках малыша. Толпа, капая слюнями и протягивая острые сучковатые пальцы, разбитые артрозом, подходила все ближе. Внезапно младенец открыл рот и каркнул. Яги остолбенели. Вдруг со всех сторон донеслось хлопанье сотен крыльев. Полная луна спряталась за стаей черных птиц, небо потемнело. Стекла избушки разбились под натиском птичьих тел. ВОроны залетели в комнату, бестолково носясь в разные стороны, роняли свечи, которые тут же вспыхивали, попадая на серую сухую древесину пола. Птицы кидались на старых женщин и клевали их длинные носы, лысые макушки, выклевывали старческие глаза и рвали когтями и клювами языки. Несмотря на сопротивление, казалось, что птицы обепили все вокруг подобно саранче. Мать обняла младенца, закрыла его своим телом и закричала. Когда наконец затих хруст дробленых костей и утихло хлопанье крыльев, молодая баба-яга подняла голову. На полу возле кровати лежали остатки людоедок, их разорванная в клочья одежда и пучки седых волос. Огонь от свечей уже обхватил стены и теперь подбирался ближе к кровати, жадно урча и поедая все, что попадало ему на пути. В углу тихо сидела старая баба-яга, высказавшаяся против поедания младенца. Вороны ее не тронули, но ее сердце не выдержало такой картины и остановилось. Мать встала с кровати, оправила окровавленное платье, завернула в подол младенца, прижала к груди и вышла прочь. Женщина, лишенная сил после тяжелых родов, с трудом преставляла ноги в глубоком снегу, оставляя после себя кровавые следы. Слова силы почти не действовали, а те остатки магии, что в ней были, она направляла на то, чтобы ребенок на ее руках не замерз. Но, казалось, холод этой зимней ночи навек охладил его смуглую кожу. Женщина вышла к покинутой избушке в дальней части дремучего леса. Ног она почти не чувствовала, но зайдя внутрь, подобрала несколько поленьев и растопила печь, затем залезла на полати, завернула сына в старые тряпки, прижала к груди и забылась тревожным сном. Та ночь унесла почти все ее силы, и, когда Амиру стукнуло шесть лет, женщина ушла за грань. В последствие Амир много думал о том, почему он родился мальчиком. Может дело было в его странной матери? Бабки-ежки росли не по дням, а по часам, поэтому никто никогда с ними особо не нянчился, а материнские чувства отсутствовали. И уж тем более, никто не чурался съесть свою дочь, если она родилась слишком рано или слишком поздно. Иногда баба-яга могла съесть своего новорожденного ребенка только из зависти к его молодости и силам. Такие бабки жили крайне долго и постепенно утрачивали свой человеческий облик и светлую целительскую магию. Они не могли лечить ни других, ни себя, зато могли принимали облик писаных красавиц и заманивали возбужденных царевичей в свои бани. Его же мать была иной. Она рисковала ради него жизнью, она дала ему имя. Она кормила его, учила его читать и писать, рассказывала сказки, делала из травы и дерева игрушки, постоянно заговаривая себе порезанные пальцы, а ему разбитые коленки. Она даже ходила в деревню за книгами о жизни людей, по ошибке прихватив и несколько женских романчиков. Амир с упоением разглядывал красивые картинки высоких домов и незнакомых животных, мечтая однажды увидеть все это собственными глазами. Но особено его интересовали красивые люди, сжимающие друг друга в объятиях. Книжки с такими обложками навечно заняли место в его сердце. И, сколько себя помнил Амир, мать всегда повторяла ему, что нельзя, что ни в коем случае нельзя пить человеческую кровь и есть человеческую плоть. Он рос, помня это правило. А когда матери не стало, продолжил соблюдать ее заветы. Но сегодня… сегодня Амир нарушил запрет.