Благородство

      Лоно это не понравится.       Густая венозная кровь уродливыми брызгами ложится на каменный пол, устланный травными сборами. Ирзаас бьет прошитое насквозь бездыханное тело в грудь железным сапогом, с тошнотворным чавкающим звуком вытаскивая из него копье. Больше никого не осталось. Едва различим раскатистый перезвон тонких золотых цепей, удерживающих подсвечники, кадила и кресты, что в трепете шелохнулись от слабого дуновения ветра.       О, стоит вестям долететь первыми птицами до королевских слуг, он будет в ужасе.       Пот, смешавшийся с багряным и пылью, стекает по высокому лбу, прямому носу, собирается на ресницах и рассеченных губах. Храм божий очернен грехом. Копейщик запрокидывает голову и замирает — кровавая пелена сходит с глаз — в нос ударяет удушающий запах ладана и сухих полевых цветов, следом — сладости и стали. К горлу подступает ком. Рыцарь, чей облик в народе вычерчен светом и доблестью, снимает шлем и сплевывает на пол, силясь не взглянуть меж тем в глаза мальчишки в рясе, стеклянные и в мгновение лишённые искры творения.       Его бледное лицо исказится в выражении боли и скорби, губы непременно дрогнут, будто бы сам посол в беспамятстве обнажил меч на служителей веры, сокрывавших в священных стенах властителя воинственных северных земель. И не пожелает его, легче пера, сердце знать о том, что покойный встал против королевской воли.       Рыцарь призраком следует по длинной зале, уставленной иконами и залитой воском. Его грубое лицо причудливо меняет очертания в тенях и калейдоскопах света, когда он шествует вдоль витражных окон. Острие копья, волочащегося понизу, рассекает камень. И искры слепят, но не рубиновый луч, отброшенный стеклянной мозаикой в янтарные глаза. Должно быть, даже ангелы сторонятся зверя в стальных доспехах, затаившись в самых тёмных углах, где не слышен терзающий душу скрежет и тяжёлые шаги, разносящиеся по святыне эхом.       — Если я узнаю, что кто-то из вас отправил известие в замок, можете распрощаться с солнцем.       Гвардия, выстроенная в прямые ряды, клонит головы и поднимает низкий тревожный шёпот.       За широкой спиной, за точеным прямым силуэтом по пояс в крови высокая резная дверь, пред которой положено креститься.

***

      — Они мучились, Ирзаас?       Конечно, он знает. Не мог не знать.       — Здравствуй, свет мой, — изломанно вырывается из горла.       Глава королевской гвардии не заслуживает носить белых одежд с вышитым на груди гербом, не заслуживает стоять перед единственным мужем при дворе, достойным называться рыцарем, перед тем, кто пожертвует собой, чтобы избежать гибельных кровопролитий. Посол свят духом и делом. В ответ на постыдное молчание он тяжело вздыхает и прячет лицо в руках, сцепленных в замок, сгибается над письменным столом.       — Я сожалею, — произносит Лоно ровным голосом, исполненным горечи, — Сожалею о том, что не сумел разрешить словом то, что заставило вас опустить забрала.       Всё, чего Ирзаас желает — провалиться под землю, в огненное чрево, где подобным ему самое место. Даже если ради этого придётся лишить себя благоговейного созерцания пламени свечи, оглаживающего мягкие черты и каскады пшеничных волос. Нутро сворачивается в узел и душит грязное естество перед лицом кристального благородства.       — В содеянном нет твоей вины.       Посол обреченно качает головой и переводит взгляд на небесную сферу, в сегодняшнюю ночь лишенную звёзд. В уголках его глаз поблескивают слезы.       — Я распоряжусь, чтобы тела священнослужителей были упокоены с должными почестями, — капля воска падает на нос кожаного сапога, — Можешь быть свободен, Ирза.       За поникшей спиной, за жалким сгорбленным силуэтом в парадных одеяниях высокая резная дверь, пред которой положено представать тем, кто милостив и справедлив в деяниях. Ирзаас глухо опускается на пол.