Прелесть юношеских дней

      Зима во всю уже бушевала на улице, заставляя школьников, особенно заскучавших первоклассников, всякий раз подбегать к окну, как только им удавалось увидеть, как ветер крутит уйму снежинок, поднимая их вверх и раскидывая в разные стороны. Вроде бы обычное явление, а так завораживает. Впрочем, в школе могло интересовать все, что угодно, кроме зубрёжки, надоедливых учителей, стихов давно умерших поэтов и старых географических карт, которые в руки взять страшно. Но не только снежными вихрями прекрасна зима.       Скоро каникулы, Новый год! Учиться не хотелось никому. Даже учителям. Те так и пускались рассказывать, как их внучки вот-вот буквально вчера вырезали из бумаги снежинку и прилепили её на окно. А заскучавшим ученикам только в радость было слушать старческие рассказы о том, как вот раньше, тогда, лет двадцать назад, ещё совсем юные преподаватели, которые были такими же школьниками, ждали Новый год, подарков, сказок…       Школа, видя настрой учеников и учителей ещё и устроила конкурс песен, посвященный празднику и зиме. И, естественно, самые творческие ребята из класса вызвались принять в нем участие. И Леньку захватили, вспоминая его ангельский голосок, которым тот пел на уроке музыки. А узнав, что тот когда-то ещё и на гитаре играл, стали умолять его выступить на конкурсе с ней. И пусть сам Лёня думал, что давно отвык от музыкального инструмента, стоило взять ему папину гитару, как руки сами выставляли пальцы под нужные аккорды.       Так что помимо старенького портфеля, Леониду пришлось таскать в школу и гитару. Но Леня находил в этом некое счастье — теперь на перемене можно было занять себя не только уроками, а перебирать струнки, ловя в свою сторону заинтересованные взгляды девчонок.       А гитара старая, дорогая, подарок давний! Блестит, переливается, и струны у неё хорошие. Одноклассники всё просили Лёню дать и им поиграть, но тот вежливо отказывался и лишь бормотал «папин подарок, не могу, вдруг что случится», и вновь начинал играть.       Но больше всего ему нравилось играть Борису, который в школе не особо ютился в компании «поклонников» Леонида и лишь краем уха слушал, что там играет Лёня. Слушал он что ли иначе… Не так, как другие. Внимательно, к гитаре пальцами не лез, пытаясь помочь. — Слушай, Боря, а может у тебя дома посидим? Я потренеруюсь спокойно, а то в актовом зале… Ну, даже после репетиции меня потом и домой не отпустят, всё будут просить «сыграй ещё, сыграй ещё». — Хорошо, только ненадолго. Сам знаешь, — хмыкал Боря, поправляя очки.       Сидя у Бори дома, Леонид даже как-то с опаской доставал гитару — боялся, что сейчас забежит вдруг мать Бориса и начнет ругаться, что они тут устроили театр, соседям мешают. Но пока её не было, можно было спокойно перебирать струнки, настраиваясь.       Серая квартирка даже, кажется, наполнилась красками от музыки и перестала быть столь пугающей. Темные фотографии наконец перестали походить на траурные и смотрели на парней в гостиной своим надменным взглядом, будто бы им недостаточно того, что исполняет Леонид. А Лёня все говорил: — А вот эту мама любит… — А вот эту — папа… — А у тебя есть любимая какая-то, Борь? Может быть, и ее сыграть смогу…       У Бориса не было горячо любимых песен, ну как минимум потому, что это не совсем то, чем он увлекался, да и фильмов он не смотрел где эти самые песни могли исполняться. Ему мама запрещала, говорила, что это пустая трата времени, драгоценного времени, которое можно потратить на учебу, чтобы потом не мести дворы!       Сероволосый Борька оторвал задумчивый взгляд от рук и пальцев Леонида, которые перебирали струны, и посмотрел тому в глаза. — Ну, не знаю. Мне нравятся те, что ты уже играл. Если ещё знаешь, я послушаю. А потом, если нужно, выберу ту, что понравилась больше всего, — Боря улыбнулся и подсел чуть ближе к Лёнечке.       Леонид легко улыбнулся и позволил себе невесомо коснуться губами лба Бориса, после чего вернулся к гитаре. — Сейчас… Вспомню что-нибудь…       Песни было вспоминать куда легче, чем формулы по математике, поэтому довольно скоро Леня, перебирая струны изящными пальцами, стал тихонько напевать известные строки. Про любовь. Ну а почему бы и нет? Столько людей поют возлюбленным, почему бы и Лёньке не спеть, раз умеет и есть кому?       Борис с удовольствием и с замиранием сердца слушал игру и пение Лёни, внимательно наблюдая, как он играет, как одной рукой зажимает аккорды. Изучал, словно через микроскоп бактерию, как струны впиваются в его пальцы, и как Леонид второй рукой так осторожно перебирал ноты. Ну просто загляденье. Казалось, что Леня родился с гитарой. Он поглядывал мельком на Бориса, улыбался ему, чуть краснел и снова сводил взгляд на гитару, словно стеснялся или боялся нарушить приятный ритм музыки.       А пение. Голос такой красивый. Боря даже подумал, что он вот-вот провалится в какой-то транс, гипноз.

Законно вообще так петь?

      Но всю эту идиллию прервала мать Бориса, которая, будто бы услышала ангельское мужское пение ещё с места своей работы, тут же поспешила домой промывать мозги школьникам. Женщина бесцеремонно ворвалась в гостиную. — Во-первых, вы время видели, во-вторых, Борис прекрати таскать своих друзей домой, а третьих, что это он такое тебе играет?! Что это за песня такая? — Голос женщины переходил в крик. Она громко топнула ногой, сложила руки на груди и устремила свой взгляд на черноволосого Лёньку с гитарой.        Услышав уже знакомый ушам крик матери Бориса, рука Леонида дрогнула, он сфальшивил и быстро прекратив играть, ладонью остановив дребезжащие струны. — А я… — Леонид до сих пор не научился говорить с этой женщиной, да и не очень сильно хотел с ней пересекаться. Как что-то хорошее, так она появляется, словно туча на небе, и своей ядовитой злобой отравляет всю прекрасную атмосферу. Вот и сейчас решила.       Он взглянул на часы — всего-то восемь! Не так уж и поздно. Но Леонид не решился высказывать это вслух и, положив гитару на колени, лишь брякнул: — Песню… Про любовь… Вот. Недавно выучил для конкурса в школе, решил попрактиковаться, — выдумал он и тут же захотел стукнуть себя по лбу, вспомнив, что эта ненормальная не видит в школе ничего, кроме скучных уроков. Да и какая песня про любовь, если на улице зима, Новый год скоро, и конкурс посвящен именно этому! — Про любовь девкам крашенным со двора петь будешь! А не сыну моему! — она махнула рукой, словно желала прогнать Лёню, как дворового щенка из своей квартиры. — Да и какие конкурсы в школе, в школе учится надо, а вам лишь бы найти причину, чтоб заниматься всякой ерундой! Играть хотите, из дома выметайтесь на улицу, живо! Ещё сейчас соседи придут, жаловаться будут, что вы им мешаете, а мне за вас краснеть, два лба здоровых. Кыш-Кыш! — действительно, как с собаками.       Борис молчал и лишь вздыхал, не думая спорить. Это было бесполезно, а если и решишься слово вставить, то в ответ получишь десять. А после ее замечания Лёне про «про любовь девкам крашенным со двора петь будешь» Боря и вовсе вжал шею в плечи, отвёл глаза куда-то в пол, внимательно рассматривая каждую прожилку на линолеуме.       Леня и сам вдруг почувствовал себя беспомощным щенком, на которого сорвалась какая-то домашняя такса. Он вновь взглянул на Бориса, затем на часы. Прошло всего несколько минут, а их уже гонят А потом за окно, где кружились снежинки. В темноте были видны лишь те, что попадали под тусклый свет фонаря, который порой мигал и прятал красивые хлопья снега в темноте. — Но время-то позднее… На улице играть… — Ты ещё спорить смеешь со мной? В моем-то доме! — возмутилась женщина и снова топнула ногой. Вот уж от кого соседи точно страдают, так это от её вечного топота! — Да нет же, нет, я не хотел спорить… — жалобно заскулил Леонид.       Боря незаметно быстро коснулся Лёненой руки, намекая что им лучше действительно уйти, пока они вместе с гитарой из окна первого этажа не вылетели. Борис тихонько встал и молча направился к двери.       Лёня быстро понял этот жест. Ему даже стало неловко, стыд связал его юношеское сердце. Он сконфузился; сжался, как воробушек; запихнул гитару в чехол и, схватив портфель, поспешил к выходу, перед этим брякнув что-то вроде «извините, до свидания, хорошего вечера, всего доброго» и остальной поток вежливых фраз.       Выйдя вместе с Борисом на улицу в теплом пальто, Леонид тут же выдохнул — пар появился в воздухе и полетел навстречу снегу. Он уже был хороший, скрипучий, крепкий. Из него детвора уже успела слепить снеговика перед домом Бори, а ребята постарше успели отломить ему половину головы. Подальше, ближе к одинокой детской площадке, была снежная крепость — часть обвалилась от вражеских атак снежками. Ещё дальше виднелся невысокий дом, в некоторых окнах горел свет, а у кого-то даже висела старенькая, но рабочая гирлянда — хвастались новогодним настроением.       Глядя на приятный зимний пейзаж, Леонид даже и забыл, что их выгнали из дома. Он хмыкнул, представляя, как бы здорово было покидаться снежками вместе с Борисом, но тогда того точно отругают за промокшее зимнее пальто, но которое вообще-то его отец долго-долго работал!       Грустно это, что Боре влетало за всё, к чему не прикоснись, но переучивать взрослых людей никто не мог.       Лёня присел на лавочку, где уже кто-то сделал две лунки своей пятой точкой. Снег под ним хрустел и быстро замолкал, опасаясь нарушить тишину. Машины не гудели, дети не кричали — лишь лампочки жужжали от напряжения.       Гитару Лёня аккуратно усадил на скамейку и взглядом пригласил Бориса тоже присесть. — И почему она меня так не любит… — вздохнул Леонид, и покосился на гитару, что поставил рядом. — А мне иногда кажется что она и меня не любит... — Борис закатил глаза и задумавшись тяжело вздохнул. После каждого его слова изо рта вылетал горячий пар, он напоминал дым от сигарет, которые курил его отец. А вот Борис никогда не курил, да и неинтересно ему это было. Пока его одноклассники прятались по туалетам, за гаражами, украв папкин или дедовский "Беломор", тот Боря лишь фыркал. — И отца тоже. У них в принципе разногласия частые, посуду даже били когда-то...       Боря присел рядом с Лёней и положил голову тому на плечо.       И стало даже как-то легче. Быстро забылись крики матери, её топот и недовольный взгляд.       Лёня тоже тяжело вздохнул и приобнял Бориса за плечо. Он никогда не понимал, как это можно не любить своего ребенка. Его мама всегда говорила, что ради семьи отдаст последнюю рубаху и будет голодать, чтобы прокормить своего любимого сына, а тут такое ощущение, что мать Бориса скорее прокормит себя, а Борю так, если заслужит, если хорошим будет. — Зато я тебя люблю, — прошептал Леонид, прильнул щекой к лохматой макушке Бориса. — Не то, что бы я думал тебе тут семью заменить... Ну, это я к тому, чтобы ты помнил об этом, если вдруг что-то случится. А я ведь тебе и не доиграл даже... Хочешь, поиграю ещё?       Борис залился краской, то ли от мороза, то ли от красивых слов Лёни. Боря приоткрыл рот, выдыхая клубы густого пара, и взглянул безмолвно на краснощекого Лёню. Конечно, он был не против, даже очень за, чтобы Леонид поиграл для него ещё, но сейчас больше всего хотелось поцеловать его. За то что есть, за то что такой хороший, внимательный. За все, что можно и нельзя. Да и вообще, почему любовь и какие-то теплые действия нужно отдавать за что-то? Даже просто так. Потому что существует. — Хочу. А ещё хочу поцеловать тебя, — Борис чуть потянулся и чмокнул Лёню в щеку.       Леонид заулыбался, ещё пуще покраснел и взглянул наверх. Окна квартиры Бори, как подсказывало ему чутье, выходили в другую сторону, так что можно было не опасаться, что его матушка случайно решит выглянуть в окно и позвать Бориса домой, словно тому пять лет. — А твой отец... Он не вернётся случаем? — с опаской спросил Лёня. — Боюсь, если он услышит, как я тебе пою, мне и моей гитаре несдобровать... — Всё будет хорошо. Он поздно возвращается, в десять.. — Борис быстро в уме прикинул, что делать, если вдруг отец будет идти раньше, но решил, что тот, устав от работы, даже и не обратит внимание на сына на скамейке и на его, как считал отец, друга с гитарой. — Все будет хорошо, не волнуйся, Лёнечка.       Слова Бориса быстро успокоили волнение в душе Лёни. Он положил холодные руки на горячие щеки Бори и, дрожащими от холода губами, захватил его губы. Осторожно, будто боясь лишним прикосновением содрать появившуюся после морозного ветра корочку, за которой скрывался кровоподтёк. Борис сразу ответил на поцелуй, углубляя его, и сам посильнее прижался к Лёне, будто это согреет его. Всё-таки они только покинули теплый дом, и к морозу Боря ещё не успел привыкнуть, руки и ноги его медленно холоднели.       Лёня и сам прижимался, робко сжимая щеки парня. А после отпрянул, взглянул в его блестящие глаза и снова принялся целовать, забыв и о гитаре, и о холоде, и об отце Бориса, и вообще обо всем.       Борис с ногами залез на скамейку, нагло, но ему было плевать, и, встав на колени, продолжал целовать Лёню, иногда отрываясь на мгновение, а потом снова целуя.       Спустя минут пять таких почти беспрерывных поцелуев Борис отстранился, и потупился на Лёню.       Губы Бори опухли и слегка болели то ли от того, что их сковывал мороз, то ли от поцелуев. Главное чтоб не обветрились, а то непонятно как потом маме объяснять это будет. — Лёнечка, ты сыграешь ещё на гитаре?       Лёня с красными щеками заулыбался и закивал головой. Шапка его съехала и почти упала на глаза, но тот её поправил и достал гитару.       Прикусив уставшую от поцелуев губу, он прошёлся окоченелыми пальцами по острым струнам. Те впились в пальцы, заставив Лёню прошипеть, но, привыкнув, он принялся играть. Снова про любовь, снова тихонько пел, но уже без опаски. Да и чего опасаться? Навряд ли люди будут думать, что он поет это Боре. Будут думать, что два друга, пьяные наверное, решили спеть серенаду какой-то девчонке сверху. А может кто-то подивится творческой натуре, а может снова прикрикнет "вы время видели?!", но не более.       Праздник же скоро, чего злиться на каждого школьника! Они не бьют бутылки, не задирают студенток, которые возвращаются так поздно с пар. Одна студентка даже похихикала, увидев, как на морозе сидят два парня, и один другому играет что-то про любовь, что-то про то, что она на пятом этаже. Видимо, студентка живет на пятом, раз её это так рассмешило, или, может быть, там живет её подружка. Кто их знает. Лёня не думал об этом, лишь пел, а Борис слушал и словно согревался от приятных строк. И даже жалел, что живет он не на пятом этаже, а на первом!       Лёня словно поймал эту грусть в его глазах и протянул: — Моя любовь на первом этаже.