Просто помни

Боже, как страшно. Мне никогда не было так страшно, просто потому, что меня считают героем. Я должна соответствовать статусу. Герои не плачут, не всхлипывают и не вытирают подушечками пальцев размазанную по щекам и носу тушь. Тем более гриффиндорцы. Тем более Гермиона Грейнджер. Но, как ни странно, именно я и именно сейчас сижу в тёмном пустом коридоре и слизываю с губ солёную влагу слёз. Самой противно. Но я совершенно не могу ничего с этим поделать. Ночь спустилась на Хогвартс несколько часов назад. Обошла кругом башни, сплела тугую повязку черноты и завязала глаза старинным портретам, распугивая последних зевак. В безлюдном коридоре гулял ветер и вторил мне свою печаль, забираясь своими скользкими языками под рубашку и вызывая табун мурашек. Я сижу, прислонившись спиной к каменной стене, широко расставив ноги и совсем неженственно утираясь рукавами мантии. Лицо распухло от слёз, и, наверно, покраснел кончик носа, но мне плевать, сейчас я ненавижу себя за то, что позволила себе бояться. Бояться завтрашнего дня. Я ложусь по ночам в постель, и страх сковывает мои движения, заставляя беззвучно скулить и закусывать уголок подушки. Мне безумно страшно. Ночь сменится днём, и я буду снова спасать, снова гореть, снова швыряться проклятиями, снова вскрывать конверт похоронки и читать новые витиеватые имена. Эти люди потом мне будут сниться. А сейчас мне до ужаса страшно. Мандраж периодически встряхивает кости, и я снова кусаю запястье, чтобы не завыть в голос. Наверно я выгляжу, как побитая, ободранная собака. Волосы слиплись, царапины от кистей до ключиц и маленькая простуда на нижней губе. — Героиня — хмыкнув, вздыхаю я и закрываю глаза, ощущая как обжигает щёку моя очередная слабость. Я не знаю сколько проходит минут, но судя по абсолютной тишине сейчас глубоко за полночь. Студентов в школе мало. Родители, осознавая масштаб бедствий, не имея той надежды, что возлагалась на теперь мёртвого Дамблдора, не отпускают детей в Хогвартс. Совы не летают по заснеженным пейзажам Шотландии, ведь никто не должен знать, что очередного ребёнка наказали, лишив еды, заменяя сон непомерным трудом под присмотром пожирателей. Я накрываю лицо ладонями и снова трясусь в беззвучном плаче. Вчера я видела, как первокурсник выходил из кабинета, растирая покрасневшую от хлёсткого удара щёку и глотая слёзы. Он просто хотел попить на уроке. — Я не могу, — сипло выдыхаю, и белое облачко пара растворяется в звенящем морозном воздухе, — я не могу, не могу! — Что именно вы не можете, мисс? Я отрываю ладошки от лица и первые несколько секунд ничего не вижу, потому что слёзы всё ещё застилают глаза. Чёрные высокие ботинки, чёрная мантия. Да, мне определённо повезло… — Вечер добрый, профессор Снейп, — тихо бубню я в рукав, судорожно вытирая глаза и щёки. — Вечер? — бархатистый голос растворяется в темноте, поднимаясь всё выше и выше, к потолку, вслед за паром от моего дыхания, — скорее уже ночь. Позвольте спросить, почему вы не в кровати? Он выразительно выгибает бровь, стоя надо мной, как чёрная скала. — Я-я…я.., — Вы, мисс Грейнджер. — А вы не видите? — я резко вскидываю голову наверх, стараясь смотреть ему прямо в глаза. Честно сказать, смотреть уверенно снизу вверх не очень получается. Я моргаю и быстро провожу рукой по скуле, потому что слёзы предательски стекают из-под век. Прекрати. Только не перед ним. Несколько секунд Снейп всматривается в моё лицо. Он не ухмыляется, не кривит улыбку, просто разглядывает мои мокрые волосы, порванный подол мантии, влажные рукава и искусанные губы. На последнем он всё же брезгливо морщится. — По какому поводу потоп, мисс Грейнджер? — сухо спрашивает мужчина, вытаскивая из внутреннего кармана мантии серый платок. Я дышу. Молча и старательно. — Я, кажется, задал вопрос, — он наклонился и приподнял моё опущенное лицо, заставляя смотреть всё также снизу вверх. Что-то было в его глазах. Нет, не подумайте, я не видела в них злобы или, наоборот, какой-то чрезмерной озабоченности. Но в бездонно-чёрных, как крепкий байховый чай, зрачках промелькнуло некое подобие волнения. Таким взглядом отцы смотрят на своих дочек. По крайней мере, у папы я иногда видела этот взгляд, в особенности, когда запиралась в комнате, чтобы тихонько поплакать. По крайней мере, когда у меня были родители. Не сейчас. Профессор легонько сжал мой подбородок пальцами, продолжая разглядывать меня. Обе его брови приподнялись и я поняла, что врать сейчас будет бесполезно. — Мне страшно, — прошептала я, мечтая просто исчезнуть из этого коридора. — Что, простите? Я подняла руку, отодвинула его пальцы от моего лица и попыталась встать, но он одним движением приказал остаться на месте. Именно приказал. Мне иногда кажется, что он не умеет по-другому. — Мне страшно, — более громко проговорила я, ощущая, как жар приливает к некогда холодным от слёз щекам и шее.

***

Девчонку трясло. Я завернул в этот коридор несколькими секундами ранее и вовремя остановился, наблюдая, как она кусает маленький кулачок, сдерживая рыдания. Опыт общения с детьми и статус не позволяли мне пройти мимо бьющейся в истерике ученицы, сидящей на ледяном полу в коридоре в первый час после полуночи. Но меня так и подмывало развернуться и отправиться патрулировать другую часть замка, не вникая в проблемы юной особы. Как всегда долг взял своё. Бесшумно я приблизился к девушке, постепенно узнавая в ней причины моей головной боли. Невыносимая всезнайка. Мозг золотого трио. Подружка Поттера. По сути ребёнок, а уже героиня. Девчонка не замечает, продолжая истерить, и я уже ускоряю шаг. Окажись Поттер без этой плачущей занозы, сдох при первом же удобном обстоятельстве. Но Дамблдор был прав. Был прав… — Что именно вы не можете, мисс? — лаконично интересуюсь я, стараясь не выдавать подступающего противной тошнотой раздражения. Не хватало ещё окончательно сорвать её психологические рамки. Пусть держит себя в руках, а то так и без магии остаться недолго. Грейнджер резко вытирает лицо и испуганно хватается за карман на мантии. Правильно, девочка, в это время о безопасности нужно думать в первую очередь, но это всего лишь я. Хотя для кого-то… — Вечер добрый, профессор Снейп, — она рвано дышит, всеми силами пытаясь успокоиться. Маска безразличия давно на моём лице. — Вечер? Она расправляется с взлохмаченными волосами, хотя у неё и в обычное время они не в идеальном порядке. Вытирает влажные дорожки на щеках прямо рукавами. Ладно, я дам тебе ещё минуту. — Скорее уже ночь, — в эту секунду сквозняк в очередной раз просочился через щели старого замка, поскрипывая и блуждая по полу и стенам. — Позвольте спросить, почему вы не в кровати? Почти успокоилась. Щёки пошли красными пятнами, но в глазах показался первый огонёк плохо контролируемой ненависти. Уже лучше. Первые секунды она что-то мямлит, но стоит мне подтолкнуть, как она резко вскидывается. — А Вы не видите?! Я вижу. Но должен сделать вид, что мне параллельно. По сути так и есть, но что-то ускользает от меня, и я пытаюсь разобраться. Внимательно рассматриваю сопутствующие признаки недавней истерики, заставляя девчонку сжаться под моим взглядом. — По какому поводу потоп, мисс Грейнджер? — вытаскивая платок, задаю наконец тот вопрос, благодаря которому я не ушёл мучаться бессонницей в подземелья десятью минутами ранее. Она молчит. Покусывая нижнюю губу, как делала всегда на занятиях, стоит кому-то обойти её в знаниях, что случалось крайне редко, Грейнджер опускает взгляд, переставая дразнить меня своей дерзостью. — Я, кажется, задал вопрос, — с нажимом произношу я, приподнимая зарёванное лицо двумя пальцами. Секунды она упрямо смотрит мне в глаза. Страх вперемешку с отчаянием и непробиваемой стеной недоверия плещутся в светло-карих, ореховых глазах. Невозможное гриффиндорское упрямство. Но вот что-то щёлкнуло и она мне отвечает. Отвечает честно. — Мне страшно. — Что, простите? Да, я расслышал с первого раза. И впервые ощутил неимоверную тяжесть опускаемого на мои плечи доверия. Она доверилась мне. Холодок прошёлся по коже, вплёскивая в кровь адреналин. Это маленькое пропитанное врождённой гриффиндорской неприязнью, подкармливаемое лично моими показательными деяниями существо доверилось мне. И судя по всему ждёт помощи, открыто подставляя себя под возможные насмешки и язвительности. Неужели кто-то понял… Грейнджер увереннее повторяет свою проблему, хоть и заливается краской, но мне это не нужно. Бесшумно присаживаясь перед ней, я протягиваю клетчатый серый платок, аккуратно прикладывая к её щекам. — Что вас пугает, мисс Грейнджер? — тихо спрашиваю, выдерживая порядочную дистанцию. Девчонке и так неловко. Ткань намокает, и я ощущаю тепло её кожи сквозь серую клетку. Она смотрит несколько секунд поражённо, а потом начинает говорить и говорит долго. То переходя на шёпот, то на крик. Срывается, и слёзы снова текут по щекам. Рассказывает о том, как боится вставать утром и видеть при входе в зал линейку наказанных третьекурсников. Насколько противно швырять в человека болезненное заклятие, насколько больно читать имена новых погибших. Она рассказывает мне о родителях… Слёзы текут безостановочно, и мне ничего не остаётся, как вытереть её щеки тыльной стороной ладони, заставляя её невольно вздрогнуть. А потом она переходит на шёпот и признаётся, что её боггарт изменился навсегда. Мне кажется это смутно знакомым. — Я же гриффиндорка! — выкрикивает она, и лицо искажает гримасса боли и самоуничижения. — Глупая, — ухмыляюсь я краешком губ, поддерживая её за спину. — А я слизеринец. И я слушаю вас бескорыстно, просто чтобы помочь вам. Поймите, не страшно умереть. Пока вы есть, смерти ещё нет, но наступает смерть и вас уже нет. Страшнее потерять других, — тихо выдыхаю я, помогая ей встать на ноги, и подталкиваю в сторону выхода — но и здесь не всё прямолинейно. Человек жив, пока он в сердцах у других людей, и не важно, сидит он в соседней комнате, читая газету или давно в земле. Просто помни. Несколько секунд она удивлённо смотрит мне вслед, а потом догоняет. — Просто помнить? — медленно повторяет Грейнджер, подстраиваясь под мой шаг, пока мы поднимаемся по винтовой лестнице гриффиндорской башни. Я легко киваю, свыкаясь с необычным чувством заботы. — Всегда знал, что у вас особенный талант к запоминанию информации. Девушка улыбается. Неловко переминаясь с ноги на ногу, она укоризненно смотрит на портрет полной дамы, подталкивая ту уйти в соседнюю картину с шумным вздохом. Тонкие пальцы, перепачканные в некоторых местах чернилами, скомкали мой платок, и я быстро свожу брови, накидывая маску бесчеловечного профессора. — Спасибо, — робко улыбаясь, Грейнджер делает шаг в мою сторону и протягивает тряпицу мне. Я молча киваю и, развернувшись на каблуках, быстро шагаю в поглощающую тьму ночных коридоров.

***

Щёки покалывает от холодного ветра, сквозняком гуляющим по мокрой коже. Я практически бегу за преподавателем, не стесняясь ни порванных гольфов, ни высохших соляных дорожек. Как же так?! Проносится в моей голове, пока чёрная фигура резво поднимается по серым ступеням северной башни. Разве этого достаточно? — Просто помнить? — повторяю я, наконец догнав мужчину и стараясь выровнять сбившееся дыхание. Он ухмыляется краешком губ, становясь тем самым профессором, от которого у каждого учащегося подрагивают конечности и сводит живот. — Всегда знал, что у Вас особенный талант к запоминанию информации. Последние ступеньки позади и я слегка заливаюсь краской, улыбаясь. Это не было зло или презрительно, скорее по-отечески ласково и немного дразняще. Наверно, я выгляжу, как дура. Протягиваю ему платок и, слегка соприкасаясь с его тёплыми пальцами, вспыхиваю, как спичка. — Спасибо — улыбаюсь я, резко одёргивая руку, и с трепетом ощущая, разливающееся внутри тепло спокойствия. Мужчина склоняет голову и, не прощаясь, делает широкий шаг к выходу. Сейчас или никогда. Я хватаю приоткрытую дверь спальни, чувствуя, как жар камина отзывается на приливший к щекам румянец, и, развернувшись, окликаю почти растворившуюся тень. — Профессор! — эхо разносится по пустому коридору, уносясь прочь к медным сводам старого замка. Он появляется также бесшумно. В темноте его вообще почти не разглядеть. — Да, мисс Грейнджер? Смотрит на меня испытующе. Не могу удержаться и, робко улыбаясь, стряхиваю копной волос. — Вы не бойтесь. Я никому не скажу. С доли секунды он надменно рассматривает мои алые щёки и шею, а потом смеётся. Именно смеётся, легко и раскатисто, вопреки всем слухам, что строгий декан слизерина не имеет чувства юмора. — Да рассказывайте кому пожелаете, — всё ещё улыбаясь, мужчина делает шаг ко мне и легко щёлкает кончик моего носа согнутым пальцем. — Вам всё равно никто не поверит.

***

Я стою в коридоре, медленно ощущая, как мое лицо краснеет получше свёклы в огороде Хагрида, но всё же не могу сдержать улыбки. Спокойствие и вера булькают во мне и переливаются искрящимся перламутровым зельем, так умело залитым лучшим зельеделом этого столетия. Его тень исчезла ещё мгновенье назад, и мне ничего не остаётся, как тоже юркнуть в темноту спящей гриффиндорской спальни. Сон пришёл сразу.

***

Маленькие снежинки, кружась, опускаются на холодные белые лепестки, на землю, на мрамор… На щёки. Тут же тают, растекаясь и сбегая вниз, застревая на потрескавшихся губах и, наконец, растворяясь в тонкой серой пелене мёртвого мрамора. Зато сейчас, я могу смело соврать, что это всего лишь снег. Две белые лилии я кладу ближе к надгробию, расчищая бордовой варежкой первый слой недавно выпавших хлопьев. Они тоже мёрзнут, и я слегка дышу на них, отогревая нежные лепестки срывающимся дыханием и вытирая ладошкой стекающую по носу льдинку. Я не плачу, не плачу… Близрастущие можжевеловые кустарники покрылись неловкими снежными шапочками и теперь свисают на Вашу могилку, укрывая её от воющего ветра. Здесь он почему-то всегда воет. Надрывно и трепетно. Я встаю с коленок и, отряхивая снег с малинового пальтишка, вытираю последние слёзы, стесняясь поднять взгляд на высеченный портрет. В голове растекается такой привычный бархатный голос. По какому поводу потоп, мисс Грейнджер? Стыдливо прикрываю мокрыми варежками лицо и уже улыбаюсь. Ещё раз смотрю на цветы и, подтягивая сумочку на плечо, бреду к выходу. — Я буду помнить, профессор. Буду помнить.

***

И уже когда метель полностью заволокла маленькую фигурку, закрывая взгляд плотной белой стеной, на холодном сером мраморе очертилось инеем единственное слово, согревающее сердце девушки. «Всегда»

Fin