Обещание об оставленных руинах

      Руи не мог поверить, что его потерянную душу все еще можно спасти.       Настолько привык к этой мысли, что ощущать ее ошибочность стало больно. Что-то внутри зудело, билось и звенело, трещало и поднимало пыль, напоминая об абсолютной затхлости этого внутреннего мира, где любая попытка что-то изменить не могла увенчаться успехом — ты лишь больше задыхался, напоминая себе, как глубоко повяз.       Правильно ли это? Правильно ли столь сильно ощущать это, глядя на Цукасу.       Ему нравилось чувствовать этот приносящий боль приятный свет на своей коже — и это пугало. Ему было плохо от того, как хорошо он себя чувствует — и это пугало.       Руи никогда не боялся резко менять планы, но смирение со своей поломанностью было не «планом», а скорее вросшимся образом жизни и мышления. И теперь это с корнем пытаются выдрать, так тепло улыбаясь, мягко прикасаясь и звонко смеясь. Конечно же, это пугает. Это чертовски пугает.       — Зачем ты это делаешь? — прошептал Руи, не сразу осознав, что не произнес это в мыслях.       — Что ты имеешь в виду? — Цукаса, лежащий рядом на траве, приподнялся на локтях. — Тебе не нравится, когда я трогаю твои волосы? Сказал бы раньше, зачем так долго терпел…       — Нет же… — Руи чуть было сам не вернул ладонь Цукасы себе на макушку.       — Тогда что? — Цукаса обеспокоенно улегся обратно, повернувшись лицом к Руи и, к болезненному счастью, закопав пальцы обратно в спутанные фиолетовые волосы.       — Я не знаю, как объяснить. Я не хотел вообще говорить, прости.       Обеспокоенность чувствовалась в воздухе, щипала кожу и пахла. Снова Руи испортил атмосферу. Снова Руи все испортил.       Иногда ему казалось, что Цукаса вернул ему возможность плакать. Руи разучился делать это много лет назад, когда слезы, кажется, просто закончились, а сил на создание новых просто не осталось — так и привык. И хороший ли это знак, что снова есть силы, но силы на слезы?       — Ты можешь рассказать мне, — тихо, почти беззвучно произнес Цукаса.       — Нет, я не могу, — ответил Руи. — Ты обидишься на меня?       — Нет. Я не умею на тебя обижаться, как бы ты ни старался вывести меня на эмоции, это никогда не будет обида.       Сердце сжалось.       — Снова ты это делаешь, — выдохнул Руи, с наступающим ужасом чувствуя ком, сбивающийся в горло. Зная, что ему станет еще хуже (лучше), он развернулся — и теперь мальчики лежали лицом друг к другу.       — Что делаю?.. — Цукаса широко раскрыл глаза, а затем прищурился, словно юный детектив в раздумиях, нащупавший зацепку. Но она все никак не хотела раскрываться. — Я по прежнему трогаю твои волосы, дело точно не в этом?       Руи не удержался от усмешки (чуть не подавившись комом в горле), чем заставил щеки Цукасы вспыхнуть так резко, как зажигается лампочка. Он всегда так делал, заставляя сердце Руи пропускать удар. Незаконно быть таким очаровательным.       — Я не уверен, что смогу объяснить, — сказал Руи после полуминутной паузы.       — Как ты себя чувствуешь?       Этот вопрос заставил Руи резко сесть, от чего Цукаса вздрогнул. Руи испугался? Его застали врасплох? Что это было?       Он все-таки заплакал.       — Руи? — Цукаса также сел и, не удивительно, звучал напуганно. — Что такое? Я что-то не так сказал?       Боковым зрением Руи заметил, как Цукаса тянул руки к его плечам, но не осмелился прикоснуться. Снова все испортил.       — Я не знаю, — Руи быстрым движением вытер слезы, но это действие оказалось абсолютно бесполезным — они текли ручьем, нет, водопадом, без остановки. — Все, что ты говоришь, «не так».       — Руи…       Некоторое время они сидели молча, Руи раз за разом вытирал льющееся из глаз отчаяние, Цукаса с самым потерянным взглядом наблюдал за этим. Теперь придется как-то объясняться. Нельзя же просто оставить Цукасу, вылив на него нечто столь непонятное и напряженное. Пусть это всегда было виной Руи, что он оставался один, он никогда не был тем, кто оставляет. А мысль оставить Цукасу казалась слишком мучительной даже для столь бездыханной души, и в этом мучении уже не было ничего приятного. Это пугает еще больше.       Он не боится остаться один — Руи к этому привык. Он боится остаться без Цукасы — к этому, кажется, привыкнуть будет невозможно.       Как этот Тенма осмелился ворваться в жизнь тихого несчастного, свыкшегося со своим несчастьем одинокого алхимика и изменить порядок беспорядочно расставленных вещей. Какое право он имеет светить так ярко, сжигая пейзажи, годами тонувшие во мраке.       — Я обещаю попробовать тебя понять, — наконец прервал тишину Цукаса. — Не обещаю, что пойму, но обещаю, что попытаюсь.       Руи глубоко вздохнул, сдавшись слезам. Многогодовая закупоренность дала о себе знать — бессмысленно бороться. Тем более Цукаса уже увидел его слезы, а значит, тут терять больше нечего, падать больше некуда.       — Не говори таких вещей, чтобы потом уйти.       — Что? — Цукаса искренне удивился. — Да, уже темнеет, но я не уйду, пока ты не захочешь, могу и с тобой заночевать!       — Да нет же, — Руи засмеялся и это выглядело и чувствовалось так чертовски неправильно, но он не смог удержаться. Цукаса такой очаровательный, — Цукаса такой глупый.       — Эй! — Тенма сжал плечо Руи, пустив по всему телу разряд тока. — Тогда объясни по-человечески.       — Ты ведь уйдешь, верно? — улыбка на лице Руи окрасилась печалью. — Оставишь меня, совсем. Тебе однажды надоест моя странность, мои безумные идеи, моя замысловатая манера речи. Я. Руи надоест тебе. И ты сможешь найти кого-то, кто будет доставлять меньше проблем.       — Ты что такое говоришь? — глаза Цукасы с каждым словом Руи округлялись все больше, рот кривился и, кажется, начинал дрожать.       — Так всегда бывает, — Руи чувствовал, что начинает злиться. Такого тоже давно не было. Откуда силы на столь сильную эмоцию? — Я привык, но в твоем случае это как-то… по-особенному. Но все уходят рано или поздно, я испытывал это достаточно, чтобы понять…       Его прервали. Удар спиной о землю, ладони на плечах. Нависшее сверху очаровательное лицо.       — На «с тобой по-особенному» ты должен был закончить, — и как подтверждение своих слов и запрет говорить далее губы коснулись губ. Очень аккуратно и мягко, едва соприкасаясь.       Слезы остановились. В миг.       Они смотрели друг на друга и пытались понять, что следует сказать. Пытались понять, стоит ли что-то говорить.       — Мне очень страшно, — прошептал Руи. — Теперь еще страшнее. Я не хочу остаться без тебя.       — Недостаточно убедительно? — Цукаса вновь прильнул к губам Руи, уже глубже и увереннее. — А так? Или еще повторить?       Было видно, что Цукаса смертельно смущен, его лицом можно было бы освещать дорогу в темноте, руки на плечах Руи слегка дрожали, но держались крепко. Тенма не собирался отступать.       — Что ты творишь… — Руи закрыл глаза тыльной стороной ладони. — Ты играешь не по правилам.       — Это ты играешь не по правилам, позволяя себе сомневаться во мне. Во мне! Я никуда от тебя не уйду, понял? Даже самый твой безумный эксперимент переживу и не слезу с тебя, понял? Я не такой как все. Все идиоты.       — Ты идиот, — улыбнулся Руи и услышал, как Цукаса прочищает горло, как всегда делает, когда ему бьют по голове смущением.       — Возможно, но я влюбленный идиот, это другое! Я всегда теряюсь, когда именно тебе нужно что-то красиво сказать, но просто поверь мне, пожалуйста.       — Поверить?       — Позволь мне наглость быть твоей верой в то, что все изменится. Позволь мне быть твоей точкой невозврата. Я докажу тебе, что ты будешь счастливым, я сделаю тебя таким, как бы трудно ни было.       Они сидели на траве, уже в ночной темноте. Цукаса игнорировал беспокойные звонки от Саки, лишь коротко написал ей не волноваться. Больше не нужно было слов, чтобы о чем-то сообщить и о чем-то попросить. Руи было тяжело рушить все то, что жило в нем, кажется, вечность, чтобы позволить построиться чему-то новому. Он не был уверен, что готов к такому. Скорее всего — не готов. Он все еще не мог поверить, что его потерянную душу можно спасти. Но очень хотел верить. Пообещал себе поверить.       Они оба сидели на траве и смотрели на звезды. Цукаса смотрел в небо, а Руи на Цукасу.