Ненавидел

Люди вокруг такие идиоты, что Шан Цинхуа порой не может сдержать кривую ухмылку: губы дрожат, а смех так и рвется наружу. Ему до боли смешно от того, что никто не видит его. Его настоящего. Все считают его жалким и ни на что неспособным. Вот только, почему-то от рук демонов умирают они, а не он. Главой пика тоже почему-то становится не кто-то из жалких высокомерных придурков, а о н. Когтями и зубами — которых у него нет— выгрызший себе место под солнцем. Шан Цинхуа никогда не был добрым. Ни до попадания в мир, написанный им же, ни после. Он всегда был таким: яростным, презрительным и ненавидящим. Ему не за что было любить мир, который из года в год проезжалася по нему поездом туда-сюда. Он н е н а в и д е л. Ненавидел себя, свою судьбу. Людей вокруг. И ему было, за что. По счастливому стечению обстоятельств — о да, удача была его вечным спутником — он стал жертвой беспощадного буллинга тупых подростков, ибо, ну как ублюдка владельца крупной корпорации не травить? А то жизнь слишком сладкая. Н. Е. Т. Жизнь у Шан Цинхуа была не просто сладкой, она была мерзотно-приторной. До тошноты просто. Он ненавидел своего лицемерного отца-изменщика, свою не менее лицемерную мачеху, которая его ненавидела, и своего старшего братца, который был больным. Больным, помешанным на нем, Шан Цинхуа, ублюдком. Ненавидящим его настолько, что готов был убить. И уж из-за всего этого сам Шан Цинхуа считал себя вправе презирать всех и вся. И несправедливо сдохнув под колесами автомобиля какой-то твари, он лишь укоренился в своих мыслях. Но надо ж было открыть глаза в теле персонажа, который был буквально воплощение его самого — непонятый гений, черт возьми — но вот засада, Шан Цинхуа его убил, ибо сам хотел тогда сдохнуть. Вот только сейчас у него такого желания не возникало. Жизнь в новом теле была еще мерзотнее: родиться рабом, что может быть лучше. Стать учеником пика рабов, и д е а л ь н о. Опять изображать послушную жертву тупых уродов. Шикарно. А потом его чуть не скормили демоническим волкам, бросив как кусок мяса своре псов в попытке сбежать. А потом они все просто сдохли. О, ощутив на лице капли крови одного из соучеников, Шан Цинхуа лишь радостно расхохотался. А потом предложил Мобэй-цзюню себя в качестве слуги, предавая орден и бла-бла-бла. Вот только, преданный предателем не считается. Спустя почти два десятка лет Шан Цинхуа, наблюдая за пылающим Цанцюн, наконец-то почувствует себя отомщенным, а пока он лишь из-под ресниц посматривал на демона, восхищаясь своим творением. Совсем нескоро Шан Цинхуа начнет замечать, что его детище — буквально воплощение его влажных фантазий — совершенно поехало кукухой, канон полетел в бездну. Потому что в оригинале романа Мобэй-цзюнь Шан Цинхуа презирал, за слабость, мнимую, конечно же, но актер из него был прекрасный. А вот к нему, создателю этого тупого романа, демон относился странно. Странно — в смысле вообще непонятно. Вечно смотрел своими жутко-красивыми глазами, поколачивал периодически, но при этом иногда смотрел т а к, что у Шан Цинхуа сердце чуть ли не выпрыгивало из груди. Он фанател от своего создания. Он его хотел, обожал и песок под ногами его целовать был готов. А еще понимал, что его идеал на него не посмотрит. Потому что Шан Цинхуа написал его таким. И д е а л ь н ы м . Ничто и никто не были достойны его. Почти божества. Даже Ло Бинхэ, которого, честно сказать, Шан Цинхуа любил меньше, не был т а к и м. И потому он был слеп к тому, как на него смотрели в ответ. А Мобэй-цзюнь на него именно смотрел, смотрел и видел в с е. Шан Цинхуа был отчаянным, обиженным миром и оттого на весь мир озлобленным. И демон его понимал, разделял каждую черную мысль на дне беснующейся тьмы в огромных зрачках. И восхищался ей. Тьмой. Цинхуа широко улыбался в их первую встречу, будучи с ног до головы залитым кровью товарищей. «Преданный предателем не считается»,— сказал он ему тогда, преклоняя колени. И Мобэй понял, неожиданно для себя осознал и принял смысл того, что сказал совсем юный мальчишка, в глазах которого плескалась усталость,присущая старикам. И это стало шагом к его личной пропасти. Шан Цинхуа был пугающим выжженным полем, той самой ужасающей пустотой, в которую лучше не вглядываться. Он сверкал яростным янтарем глаз, что был подобен жженому сахару. Он уничтожал все, к чему прикасался. А еще ради него хотелось убивать. Хотелось положить весь мир к этим прекрасным ногам, а потом к ним же припасть губами, осыпая нежными поцелуями. Мобэй чувствовал себя сумасшедшим, но даже не старался противиться больному желанию делать для этого человека в с е. И Мобэй делал. Убивал и калечил всех, кто хоть осмеливался посмотреть косо на е г о человека. А Шан Цинхуа думал. Думал над тем, как прикончит Ло Бинхэ еще в колыбели. Над тем, как спалит чертов Цанцюн, не оставив ничего, кроме пепелища. И е г о король ему с этим охотно поможет, конечно же. И тогда он точно позволит себе попытаться быть счастливым. Попытается.