В укромных уголках — но лишь до того Дня
27 ноября 2022 г., 22:43
Какаши четко понимал — он не в себе, настолько, что внешне подавал сигналы, что он не в себе; его типичная аффектация износилась, пока в ней не появились дыры, достаточно большие, чтобы сквозь них просочились его настоящие чувства, но Ирука, казалось, не возражал. Ирука вообще редко возражал. Они были в самом безопасном месте, которое Какаши знал — здесь безопаснее всего быть самим собой — в квартире Ируки. Какаши рухнул на кровать в спальне Ируки и позволил учителю раздеть себя, хотя его зацикленный на миссии разум кричал, когда с него снимали броню, оружие, форму. Ирука тоже был обнажен, нависая над ним, он раздвинул его ноги, чтобы устроиться между ними, крепко поцеловал — менее неистово, чем Какаши, — откинулся назад и жарко посмотрел на него, скользя рукой по бедру Какаши, проводя ладонью по его верхней части, а затем по внутренней, дразня чувствительную там кожу, — и напряжение впивалось в каждую мышцу, а тело двигалось без всякого участия разума.
Плохие идеи, обернувшиеся неудачей, не были неожиданностью. Тем не менее, они все равно могут быть душераздирающими.
Человек, которого его послали убить, нанял шиноби для своей защиты, поэтому Какаши пришлось убить и ее, и она удивила его. Он предположил, что она совершила ошибку, подпустив его слишком близко, когда его руки вцепились в ее челюсть и заднюю часть черепа, быстро выкручивая, чтобы сломать ей шею. Но ее шея не сломалась, она просто повернулась в его руках, а остальная ее часть обвилась вокруг его тела, отвратительно пластичная, словно у нее не было костей. Они одновременно схватились за кобуру с кунаем — его соперница использовала его собственное оружие против него, — он почувствовал ее руку на своем бедре, лезвие вонзилось, чтобы перерезать бедренную артерию, и он глубоко всадил свой кунай в нее — они оба стремились нанести удар первыми, без возможности узнать, кто из них преуспеет. В итоге они пропитались ее кровью, а не его собственной, он едва успел предотвратить роковой удар: ткань его брюк распоролась, и холодное лезвие коснулось его кожи.
Ощущать кого-то над собой так скоро после миссии всегда было трудно; так близко, слишком близко — его разум твердил, что он все еще в опасности, и он знал это, но он все равно пришел, а Ирука коснулся как раз этой артерии, и Какаши вскочил, его движения были точными, но далеки от контроля. Через полсекунды Ирука оказался на спине, прижатый к кровати — рука Какаши лежала на горле учителя, ладонь давила на трахею, большой и указательный пальцы сомкнулись вокруг челюсти, норовя вывернуть и сломать, убить противника, устранить угрозу.
Инстинкт прошел почти мгновенно. Наперекор его ожиданиям, Ирука чудесным образом не напрягся, хотя выражение лица выдавало его напряжение; вспышка изумленного страха в его глазах опалила Какаши стыдом: он продолжал удерживать мужчину, даже когда расслабленные мышцы подсказывали его рефлексам, что он не в опасности.
Он отдернул руку, каждая его часть хотела уйти, убежать от страха, причиной которого он стал; от ошибки, которую он совершил. У женщины, извивавшейся так, словно у нее не было костей, действительно были кости, конечно, были, и он видел их, когда рассек ее челюсть до задней части шеи, почти обезглавив ее, обнажив позвонки перед открытым небом. Она все еще была на нем, ее распростертое, безжизненное тело было трудно сбросить, оно цеплялось за его конечности и оружейную сумку, когда он догонял свою ускользающую цель. Она смотрела на него, пока он расправлялся с человеком, которого его послали убить, голова ее болталась на остатках связи с телом, выражение ее лица навсегда запечатлело ужас, охвативший ее в тот момент, когда она поняла — он был быстрее, он обошел ее, и она умрет.
Он знал, что не в себе, но все равно пришел сюда, желая тепла и безопасности, желая Ируку. Всегда желая Ируку. Блять. В чудовищном проявлении эгоизма он подверг Ируку опасности, потому что хотел его. Ему нужно было уйти.
Его намерение, скорее всего, было очевидным — Ирука схватил его прежде, чем он успел сдвинуться на пару дюймов, положив руку ему на плечо — место, без сомнения, тщательно выбранное для выраженного дружеского контакта, менее интимного, менее пугающего — и это прикосновение успокоило его, несмотря на отчаянное желание бежать.
— Все хорошо… — Черт, голос Ируки был хриплым, обвинительный звук для его ушей, грубость, нанесенная его собственной рукой, стремящейся причинить вред. — Все хорошо…
Какаши тяжело сглотнул, попытался заставить себя посмотреть мужчине в глаза и не смог.
— Это не хорошо, Ирука. Я не должен быть здесь, не сегодня.
Он все еще прижимал учителя к кровати своим телом, ему хотелось отступить, но он не мог заставить себя стряхнуть лежащую на нем руку. Ирука медленно, осторожно провел большим пальцем по изгибу плеча Какаши.
— Все хорошо, со мной все хорошо… Какаши…
Он прервался, когда Какаши резко схватил его, переворачивая их обратно, снова притягивая Ируку к себе; его разум кричал о возможной опасности, но он так сильно хотел чувствовать этого мужчину, его вес, его тепло, каждое движение его тела, такое выразительное, потому что Ирука был всем, чем он не был — щедрым на эмоции, он одаривал ими людей, о которых заботился. Ирука облокотился на покрывало и навис над ним, темные глаза внимательно следили за Какаши.
Он положил руку на грудь Какаши, очень медленно, прикосновение было нежным и мягким, кончики пальцев ласкали его кожу, ничего похожего на битву. Вся ситуация была не тем, к чему обычно стремился Какаши после смертельного риска для жизни. Точнее, не тем, что он обычно искал после смертельного риска для жизни. Когда он осмеливался найти компанию в подобном состоянии раньше, ему хотелось быть властным, контролировать тело партнера, разбирать его на части руками, трахать жестко и быстро, напоминая себе, что он справился, что он еще жив. Просто еще один способ борьбы. От этого ему никогда не становилось легче, и он давным-давно перестал искать такого рода заземления после миссии.
Но он вернулся домой, в деревню, смыл с себя кровь в своей пустой, унылой квартире, и он хотел Ируку больше, чем мог с этим справиться, поэтому он пришел — слишком поздно, слишком навязчиво, слишком требовательно, но Ирука впустил его. Он не переставал беспокоиться, что однажды учитель скажет ему убираться, что с него хватит, но он пытался.
Ирука должен был сказать ему убираться. Он поднял на него руки с убийственным намерением, пусть даже на мгновение. Он не мог встретить взгляд Ируки, страшась того, что он там увидит. Какаши уставился в потолок и попытался справиться с дыханием.
— Все хорошо. Ты просто застал меня врасплох, я в порядке.
Рука на его груди скользнула к боку, прижимаясь к еще одному уязвимому месту — коже и мышцам, прикрывающим жизненно важные органы. Прикосновение было очень осторожным, но Какаши все равно напрягся. Ирука был между его ног, склоняясь над ним, но почему-то не касаясь его, не считая одной руки, поглаживающей его бок.
— Какаши. Посмотри на меня.
Он понимал, что это заняло у него слишком много времени, что его нерешительность и трусость были очевидны. И как только Ирука умудрялся ждать, продолжая поглаживать его бок. Почему мужчина до сих пор не выгнал его? В конце концов, он поймал взгляд Ируки — дыхание сбилось, сердце бешено колотилось. Всплеск адреналина, произошедший несколько минут назад, так и не угас; он задавил волну, и теперь его трясло от невозможности потратить энергию в бою. Ирука наблюдал за ним с такими состраданием и пониманием, которых он не заслуживал. Его темные волосы лежали вокруг лица, падая на глаза, его губы были слегка приоткрыты, его шрам был затенен, но все еще заметен в слабом свете. Какаши не заслуживал его внимания, он не заслуживал даже смотреть на этого мужчину вот так, такого великолепного и открытого.
— Что тебе нужно? Чего ты хочешь?
Вопросы были ужасающими.
— Ирука… Я не должен быть здесь. Не сегодня.
Он придвинулся ближе, его бедра коснулись бедер Какаши, его пальцы прошлись по ребрам, делая шаг за шагом.
— Мне все равно. Я хочу, чтобы ты был здесь. — Он выдержал взгляд Какаши, наклонился чуть ближе, еще на шаг. — Чего ты хочешь? Скажи мне. — Что-то внутри него затрепетало, неистово и испуганно. — Пожалуйста.
Это было несправедливо. Ирука должен был знать, что это несправедливо — несправедливо, потому что заставляло его признать — он знал, знал, чего хотел, хотя никогда и не нуждался в этом раньше, никогда даже не представлял, что хочет этого до сих пор, его инстинкты шиноби ненавидели саму суть, в то время как остальная часть его умоляла об этом.
Ирука был над ним, наполняя его теплом, устойчивый и настоящий, адаптируясь к этой его версии, как он делал это с остальным поганым мусором, принесенным Какаши в его жизнь. Он не заслуживал ничего из того, что давал ему этот мужчина. И уж точно не заслуживал большего.
Из его горла вырвался разочарованный звук, и он был уверен, что это все, удастся выдавить, но затем Какаши услышал, как он говорит, умоляя:
— Хочу… чтобы ты заботился обо мне. — Дрожь начала ослабевать. — …хочу позволить тебе.
— Хорошо… все хорошо, Какаши. — Ирука наклонился ближе, говоря мягче. — Спасибо, что сказал мне это. Я хочу заботиться о тебе. Я хочу, чтобы ты позволил мне. — Теперь дрожь снова усилилась, но совсем по другой причине. — Ничего, если я тебя поцелую?
Ему должно было быть стыдно за этот вопрос, что он был настолько не в себе, что после нескольких месяцев близости между ними, Ирука решил, что ему нужно спросить.
— Да. — Ему не было, но должно было. Он был настолько не в себе. У Ируки были хорошие инстинкты. Он был благодарен за эти инстинкты. — Пожалуйста.
Поцелуй был легким, в отличие от той бешеной настойчивости, с которой он прижался ко рту Ируки, как только за ним закрылась дверь в тот вечер. Он вздохнул, раздвигая губы, и тихо застонал, позволяя целовать себя. Быть пассивным, даже на мгновение, казалось неправильным, и он потянулся к Ируке, пытаясь заставить себя сделать хоть что-то, заставить своего партнера чувствовать себя хорошо, работать для этого, потому что привязанность нужно заслужить.
Ирука поймал его за локти, направляя его мягким давлением, толкая его руки вниз на одеяло по обе стороны от головы, проводя по предплечьям, пока их пальцы не сплелись, а руки не легли поверх головы. Ирука держал его так, пока они целовались, медленно проникая языком в рот Какаши, пока тот не расслабился, не отпуская его руки, когда они отстранились — не сразу, пробормотав:
— Позволь мне позаботиться о тебе… позволь мне.
Какаши кивнул и позволил своим рукам лежать над головой, в то время как прикосновение Ируки вернулось к его груди. Это была пугающая позиция: его защита полностью ослаблена, весь торс открыт для атаки, ноги раздвинуты вокруг другого человека, почти каждая уязвимая часть тела выставлена напоказ. Он дрожал, позволяя снова себя целовать, позволяя ласкающим, осторожным прикосновениям скользить по его груди, обнимать его, невербально говорить ему, что угрозы нет, что здесь он в безопасности. Страшнее всего был тот факт, что он не хотел двигать руками. Его разум настойчиво твердил, что он должен участвовать, что внимание и удовольствие не даются даром, но его обычная бездонная потребность в прикосновениях, казалось, работала в обратном направлении; он хотел позволить Ируке прикасаться к нему, держать его, решать, что он будет чувствовать, выбирать удовольствие за него.
Учитель все еще двигался осторожно, укладывая свои бедра в колыбель, созданную ногами Какаши, и он зашипел, когда Ирука медленно качнулся навстречу ему. Его член опал от нахлынувшего инстинкта убийства, а затем от стыда, но теперь он снова был тверд, как всегда желая Ируку, его тело возбуждалось, даже когда его разум одерживал верх. Ирука тоже был тверд. Каким-то образом он все еще хотел его.
Он выгибался в такт толчкам, держа руки на кровати, издавал хриплые, прерывистые стоны в рот Ируки, и гораздо более громкий звук удовольствия, когда мужчина откинулся назад и просунул руку между ними. Член Какаши занимал большую часть его хватки, но он сжал их обоих, поглаживая и двигая бедрами в такт, вжимаясь в него, и Какаши почувствовал расплавленный жар и… страх, да? Беспокойство, как минимум.
Они просто терлись друг о друга, его касалась только рука Ируки, но мужчина был на нем, между его ног, двигался и трахал его, и беспокойство или нет, Какаши впервые за много лет подумал, что, возможно, он не против, если его партнер захочет трахнуть его. От этой мысли было не по себе. Он и раньше оказывался снизу для партнеров, никогда не спорил и не отказывался, если его просили, но он всегда противился, он всегда делал это потому, что его просили, а не потому, что он хотел этого. Физическое удовольствие от акта было, но он не наслаждался им, всегда чувствовал, как его разум обороняется, когда он позволял партнеру трахать себя. Сейчас, когда Ирука был над ним, их тела двигались вместе, Какаши пассивно лежал под ним, надеясь, что Ирука не будет против, если он хотя бы несколько мгновений не будет активно работать, чтобы доставить ему удовольствие… ему никогда не приходило в голову, что это может быть так. Никогда не было так. Но на секунду он подумал, что если бы это могло быть так, то он действительно не был бы против. Возможно, он и правда захочет.
— Все хорошо?
Что-то слишком уязвимое трепетало в его груди. Ирука все еще двигался осторожно, сосредоточенно, и он все равно спросил. Он знал, что мужчина видит, как он борется, и был совершенно уверен, что Ирука не думает пробовать что-то новое, что-то, что могло бы стать для него еще большим испытанием, независимо от того, куда занесло его собственный разум.
— Какаши?
— Да.
— Хорошо.
Ирука поцеловал его, более настойчиво, но все еще осторожно. Он придвинулся ближе, прижимая свои бедра к бедрам Какаши, двигая его так, что таз наклонился еще больше, его поясница приподнялась над кроватью, и Какаши судорожно выдохнул; его пальцы сжали воздух, когда хватка Ируки ослабла — учитель прекратил движение бедер и стал целенаправленно водить рукой, накачивая их члены медленно, сильно. Он откинулся назад и внимательно наблюдал за Какаши, облизывая губы.
— Все еще в порядке?
— Да, — вырвался у него прерывистый стон, а затем: — Да, да, да…
— Хорошо, Какаши. Спасибо, что рассказал мне. Ты такой красивый, у тебя все так хорошо получается, говоришь мне, чего хочешь.
Жесткое скольжение руки Ируки было идеальным на нем, темп слегка ускоряется, еще один шаг, заставляющий его мычать и выгибаться, даже когда он чувствует, что его держат и заботятся о нем. Обычно в постели он был более болтливым из них двоих, но сейчас он только и делал, что держал свои руки на месте, чтобы дать Ируке хоть какую-то долю физической покорности, его ноги скрещивались за спиной мужчины, держа его на месте, держа его над Какаши. Он хотел умолять Ируку не останавливаться, хотя знал, что не должен, но все, что вырвалось — жалобное поскуливание.
Ему не нужно было умолять. Ирука владел им, поглаживая их быстрее, скользких и горячих, его голос звучал ниже, в нем снова появилась грубость, но на этот раз по веской причине.
— Как хорошо, Какаши, позволяешь мне заботиться о тебе. Ты великолепен в таком виде, так великолепен, даришь мне свое удовольствие. Я хочу, чтобы ты кончил для меня, подо мной, вот так. Я так сильно хочу это увидеть, ты покажешь мне? — Какаши выгнулся навстречу его прикосновениям, чувствуя себя до ужаса открытым, незащищенным и возбужденным. — Ты так очарователен, когда кончаешь, я хочу увидеть это, пожалуйста, ты так прекрасен, позволяешь себе чувствовать себя хорошо для меня.
Каким-то образом нескольким словам все же удалось пробиться сквозь мычание и скулеж:
— Для… тебя…
— Да, Какаши, да, для меня, покажи мне, кончи для меня, покажи мне, как тебе нравится, когда я над тобой, управляю тобой, забочусь о тебе, пока ты позволяешь мне…
Его голова откинулась назад, непрерывный поток «Да, да, да, да, да, да…» хлынул из него, когда он кончил, изливаясь на живот волнами содрогающегося экстаза, его тело было бесстыдно в своей потребности, в своем отчаянии, его руки сжались в кулаки над головой.
Вскоре после этого бедра Ируки задёргались, и его оргазм сопровождался сладострастным звуком, присоединяясь к беспорядку на животе Какаши, когда он кончил. Как только дыхание выровнялось, Какаши медленно расслабил ноги, отпуская учителя, а Ирука вытирал беспорядок, который они устроили. Закончив, он снова склонился над ним, и Какаши осознал, что его снова трясет, только когда услышал, как Ирука мягко спросил его:
— Можно тебя поцеловать?
Он моргнул и кивнул, вздыхая в прижавшиеся губы, его руки все еще лежали возле головы. Он не знал, что теперь делать.
Ирука прижал их лбы друг к другу, перенеся большую часть своего веса вниз.
— Какаши?
Пожалуйста, скажи, что я могу прикоснуться к тебе снова.
— Ирука. — Его голос выдал его, споткнувшись о свое желание в слышимом разочаровании.
На лице Ируки промелькнуло замешательство, затем он расслабился, полностью опустив свой вес на джоунина.
— Прикоснись ко мне?
Какаши был нечитаемым в большинстве ситуаций, и ему это нравилось, но он был нечитаемым, потому что никто не мог видеть его лица. Он так и не научился скрывать свои эмоции, сверх множества оттенков, которые он мог демонстрировать лишь одним глазом. Несмотря на это, он начал задаваться вопросом, может ли Ирука читать его мысли, потому что у него стало получаться почти сверхъестественно точно определять, о чем думает Какаши.
Кожа, так много идеальной загорелой кожи, гладкой, и со шрамами, и нежной, мягкие волосы, пахнущие домом, он касался всего этого, быстро, грубо, жестко целуя Ируку, покусывая его нижнюю губу, впиваясь клыком, потому что это заставляло дыхание учителя сбиваться в смехотворно-возбуждающей манере. Вот так он хотел прикоснуться к Ируке, когда пришел, то, ради чего, как он думал, он пришел.
К тому времени, как он перевернул их, уложив Ируку на спину, он начал по-настоящему расслабляться, хотя все это улетучилось, как только он снова взглянул на горло учителя. Он мог видеть, где он схватил его, следы, ставшие синяками, и дыхание резко сбилось.
Он даже не понял, что начал вставать, пока вокруг одного бицепса не сомкнулись крепкие пальцы, и Ирука ровно произнес:
— Не смей так убегать.
Какаши замер, полуприсев, чувствуя себя глупо, но и от вопроса удержаться не мог:
— Как?
Сузившиеся глаза сказали ему, что он никого не одурачил.
— Весь виноватый, чувствующий себя ужасно и считающий, что больше не должен позволять себе быть рядом со мной.
Ирука был до боли красив, лежа под ним, волосы ниспадали на щеку, прилипая то тут, то там от пота, который окрасил коричневый цвет в почти черный, какой-то томный и довольный, несмотря на то, что Какаши причинил ему боль, он мог видеть доказательства, взирающее на него, единственное, что омрачало красоту учителя. Он протянул руку, проводя кончиками пальцев по следам на коже Ируки и желая, чтобы тот понял.
— Мне не следовало приходить сегодня. Я подверг тебя риску.
Рука на его бицепсе тянула его вниз, мягко, давая шанс освободиться, словно его можно было спугнуть в одно мгновение, если бы она была слишком настойчива.
— Я напугал тебя, вот и все. Ты себя остановил. — Он зажмурил глаза, склонил голову, чувствуя себя слабым и неправильным, позволяя заключить себя в объятия, любящие, бережные — он не заслуживал все это. — Я рад, что ты пришел. Ты сказал мне, чего хочешь, и я так тебе благодарен. — Руки ласково касались его, поглаживая по спине. — В какой-то момент ты должен начать доверять мне, Какаши.
Его глаза открылись.
— Конечно, я тебе доверяю. — Его предательские руки блуждали по телу Ируки, трогали, гладили, брали то, чего он не заслуживал. — Но ты не должен мне доверять.
Ирука закатил глаза, лишая ситуацию некоторой серьезности, и поцеловал его, удовлетворенно мурлыча ему в рот, получая поцелуй в ответ, сильно прижимаясь, пробуя и беря и желая всего, всего, что было у Ируки. Он хотел заклеймить его, заставить всех видеть, что у них есть, что Ирука — его. Он хотел стереть то, что он сделал, покрыть это лучшими следами, теми, которые всегда жаждал оставить на коже Ируки.
Он все еще чувствовал себя слабым и неправильным, но и желанным, и он провел носом по челюсти Ируки к его горлу, целуя, а затем облизывая то, что скоро станет синяками. Учитель застонал и откинул голову назад, обнажая горло, шепча в тихом «Да…» ноту покорности, и Какаши укусил его.
Он стиснул челюсти, сильно сжимая их, посасывая и рыча от желания, дрожь возбуждения прошла по нему, хотя он знал, что этой ночью у него больше не встанет. Он продолжал в том же духе, кусая, посасывая, оставляя новые следы поверх тех, что оставила его рука на горле Ируки, и к тому времени, когда он убедился, что покрыл все участки, Ирука тяжело дышал, прижимаясь к нему, его лицо под шрамом раскраснелось.
Какаши внимательно осмотрел свою работу: кожа все еще влажная от слюны, нежная и трепещущая от его прикосновений, слабые тягучие линии видны там, где его клыки почти дошли до разрыва; шаринган открыт, чтобы запечатлеть в памяти каждый сантиметр.
— Вот так я хочу помечать тебя…
Ирука прикусил губу, его лицо все еще пылало, он выглядел почти застенчивым, но улыбка растягивала один уголок его рта.
— Мне нравится, что ты так меня отмечаешь.
Он не заслуживал ни части этого, ни части Ируки. Мысль о том, что этот мужчина, возможно, действительно доверяет ему, была ужасающей. У него было отвратительное задание, и он знал, что будет не в себе, и он по глупости пришел сюда, позволил другому человеку оседлать себя. Потом Ирука коснулся того места, где был клинок его противника, в полусекунде от того, чтобы лишить его жизни, и он почувствовал себя загнанным в угол, поэтому напал. Домашняя собака.
Каждая уродливая вещь в нем рвалась, тянулась к Ируке, и он хотел уйти, но еще больше он хотел остаться. Он хотел прикасаться, прикасаться и прикасаться, а Ирука соглашался, отдавался и был так ласков с ним, и он не мог заставить себя остановиться.
***
Даже на фоне тех многочисленных следов, сделанных после оглашения их отношений, отметины на шее Ируки на следующий день были чрезвычайно примечательными. Теперь, когда его коллеги знали, с кем он спит, видимые следы сопровождались постоянными неуместными шутками и поддразниваниями, но все это, по крайней мере, было очень весело, и он предпочитал это сокрытию доказательств своей сексуальной жизни или вранью о том, с кем он проводит время. Признание в том, что он встречается с Копирующим Ниндзя, не вызвало столь бурной реакции, как он ожидал, и это было облегчением. Всего через несколько недель после того, как они перестали скрывать свои отношения, все уже начало утихать, любопытство друзей спало, возмущение по поводу секретности понемногу сходило на нет. Его коллеги по академии по-прежнему задавали ему безумно назойливые вопросы о Какаши, всем было любопытно узнать о скрытном джоунине. Какаши был настолько же загадочен, насколько и знаменит; насколько Ирука мог судить, он никогда ни с кем не встречался открыто, что, казалось, делало Ируку совершенно новым потенциальным источником информации о нем. Вопросы коллег, честно говоря, были довольно грубыми, но с ними было достаточно легко справиться, поскольку он в основном полностью их игнорировал. Самой сложной частью открытых отношений стал Наруто, и он был очень благодарен, что решил рассказать об этом за ужином в собственной квартире, а не в ларьке с раменом, когда молодой блондин сразу же начал кричать. Если бы Наруто еще не знал, что ему нравятся мужчины, было бы проще беспокоиться, что проблема именно в этом. Наруто сразу же начал настаивать на том, что Ирука слишком, слишком хорош, чтобы встречаться с его ужасным, извращенным командиром команды, и с тех пор он упрашивал Ируку выгнать Какаши на улицу. Это было одинаково очаровательно и оскорбительно как для него, так и для его парня, и он пару раз дал подзатыльников блондинистой голове, пытаясь заставить его успокоиться. В академии царило странное напряжение, когда он пришел, двое других инструкторов стояли в коридоре у кабинета директора. Дети придут только через сорок пять минут, но инструкторы обычно находятся в своих классах, составляя планы занятий, а не слоняются и шепчутся в коридорах. Он бросил взгляд на дверь в кабинет директора, прежде чем спросить у заговорщицки прижавшихся друг к другу мужчин. — Что происходит? — Не уверен, — пробормотал Иво, — Там делегаты из… вау, правда? — Последние слова прозвучали недоверчивым шепотом, когда он наконец отвернулся от двери, его взгляд был прикован к шее Ируки, где высокий воротник его униформы скрывал лишь половину того, что можно было разглядеть. Он закатил глаза. — Да, да. Делегаты откуда? — Серьезно, Какаши должен быть диким в постели. Почему ты молчишь об этом?! Ирука пристально посмотрел на Иво. Он в целом не одобрял попытки использовать его, чтобы совать нос в глубоко личные дела Какаши, но особенно он не одобрял, когда на него так пялились после довольно трудной для джоунина ночи. И утра. Ирука действительно чувствовал, какие усилия прилагает Какаши, чтобы не убежать от него при свете дня; тот факт, что он оставался достаточно долго, чтобы что-то съесть, был наглядным проявлением борьбы, и он определенно прилагал все усилия, чтобы не дать себе сказать Ируке, что он не прав в своих чувствах по поводу этого инцидента. Это был прогресс, честно говоря. Но личная информация о Какаши была опасна для джоунина; он знал, как легко Какаши может быть пристыжен такими вещами, он и так прекрасно умеет корить себя сам за свои недостатки. — Делегаты откуда? — пробурчал он. Иво умоляюще смотрел на него, и Ирука боролся с желанием ударить его, когда Кара наконец прошептала: — Представители патриархов Хьюга и Абураме здесь. Они явились и ворвались прямо в кабинет директора. — Что? Почему? — Не знаю. — Иво оглянулся на дверь, смирившись, по крайней мере на данный момент, с тем, что никаких пикантных подробностей он не узнает. — Вот почему мы здесь стоим. У них не было времени на догадки, потому что мгновение спустя дверь открылась, и появилась секретарша директора, с изумлением обнаружившая, что все они засуетились, и вздохнула, когда они попытались сделать вид, что занимались чем-то другим, а не тем, чем они занимались на самом деле. — Я вижу, Умино Ирука наконец-то прибыл. Глубокий голос раздался из-за спины секретаря, и Ирука вздрогнул от неожиданности, услышав свое имя. Он не мог придумать ни одной причины, по которой патриархи Хьюга или Абураме сочли бы его достойным внимания. — Представители, как я уже сказал… — Сейчас, сейчас, директор. — Представитель Хьюга, внушительного роста мужчина с тонкими бледными чертами лица и идеально прямыми черными волосами, убранными за плечи, прервал директора в шокирующем проявлении грубости, окинув Ируку через плечо секретарши оценивающим серебряным взглядом. — Вам не кажется, что он заслуживает возможности рассказать свою версию истории? — Мою… версию? Прежде чем он успел сказать что-то еще, директор позвал: — Ирука, пожалуйста, присоединяйся к нам, — тоном, выражающим большую неохоту. Он шагнул мимо секретарши, смотрящей на него с выражением, значение которого он не мог разобрать, как будто она внезапно узнала о нем слишком много. Рядом с представителем Хьюга расположился Абураме, стоявший так же прямо, почти все опознавательные признаки были скрыты за большими темными очками и капюшоном, надвинутым на лицо, наподобие маски. Рядом с аккуратным и чопорным Хьюга он выглядел почти неуклюжим в своем громоздком пальто, но от него исходила та же волна неприязни и напускной авторитетности, что и от его коллеги. Между ними директор опирался локтями на стол, сцепив пальцы, выглядел обеспокоенным, как человек, которого загнали в угол. Ирука не мог видеть, куда смотрел Абураме, но Хьюга пристально смотрел на следы на его горле, и губы мужчины скривились в едва заметном выражении отвращения. Он сузил глаза, не решаясь сделать замечание, и когда никто ничего не сказал, повторил: — Мою версию? — Ирука… Хьюга снова сделал движение, пресекая речь директора, чем заслужил укоризненный взгляд, который он проигнорировал, сцепив руки за спиной и каким-то образом заставив себя стоять еще прямее. — К сожалению, слухи дошли до высших эшелонов старейшин Хьюга, слухи, которые мы вынуждены расследовать, слухи… — серебряные глаза снова проследили за воротником Ируки. — Непристойного характера. — Я… — Он смотрел между тремя мужчинами, совершенно не понимая, к чему клонит представитель Хьюга. — Что? — Говорят, что вас видели, — это слово прозвучало с отвращением, — в компании Хатаке Какаши. — …и что? — По слухам, вы проводите с ним время в… фамильярной манере. Это была настолько нелепая попытка обойтись без реального описания происходящего, что Ирука едва не рассмеялся. — Да, мы встречаемся, такое естественно в отношениях, я полагаю. Я спрашиваю снова, и что? В кабинете воцарилась тишина, словно они действительно ожидали, что он будет отрицать или придумывать какие-то оправдания, и Ирука подумал, не пропустил ли он что-то. Он посмотрел на директора, надеясь получить хоть какую-то подсказку, но Хиро выглядел так, будто предпочел бы заняться буквально чем угодно другим. Похоже, он не хотел, чтобы его снова прервал представитель Хьюга; он просто скользил взглядом между ними тремя. — Значит, правда, что вы состоите в интимных отношениях с Копирующим Ниндзя? — Это было сказано Абураме, с типичным для них полным отсутствием интонации, поэтому он не мог понять, в чем проблема этого человека. — Да. — Он снова бросил взгляд на Хиро, и снова директор промолчал. — Какое дело кому-то из патриархов клана до того, с кем у меня «интимные» отношения? — Абсолютно никакого. — Пренебрежительный тон Хьюга почему-то прозвучал как оскорбление. — Однако деревня вкладывает значительные средства в таланты своих лучших джоунинов, особенно в такой ресурс, как Копирующий Ниндзя. — Эм… — Ирука не считал, что он заработает какие-либо очки за свое остроумие или сообразительность в этом разговоре, но он серьезно не мог понять, к чему, черт возьми, они оба клонят. — Если вы признаете что… — Я ни в чем не признаюсь. Это не секрет! — Они смотрели на него так, будто он совершил какое-то преступление. — Директор. — Представитель Хьюга повернулся обратно к столу, очевидно, закончив разговор с Ирукой. — Если он признает это, то вы должны быть готовы изменить свою позицию. — Какую позицию?! Хиро выглядел крайне неуютно. — Патриархи клана потребовали, чтобы тебя исключили из списка инструкторов. — Что?! — Ирука набросился на Хьюга. — На каких основаниях? Мужчина скосил глаза в его сторону, отказавшись повернуться к нему лицом. — Это неподходящий пример для молодежи. Эти студенты — будущее нашей деревни, нашей боевой силы. Нельзя подвергать их воздействию девиантного образа жизни и ожидать, что они не будут сбиты с толку или введены в заблуждение… — Простите?! — Его руки сжались в кулаки, не только от гнева, но и в попытке унять начинающуюся дрожь. — Во-первых, идите на хер. Во-вторых, в этом даже нет смысла. Я был открытым геем до того, как начал работать в академии, и это никогда не было проблемой. — Это было уклонением от темы, но, тем не менее, правдой. — Одно дело, как вы себя ведете среди людей своего ранга и способностей. Однако, когда вы хватаетесь за тех, кто выше вас, это привлекает внимание. Это указывает на приемлемость там, где ее нет. Он практически зашипел, когда представитель Абураме ровно добавил: — Воспроизводство кровных линий, поддержание и рост кланов — дело простой необходимости. Война — ремесло деревни шиноби, а семьи — основа этого ремесла. Не имея многочисленного поколения, мы можем оказаться в затруднительном положении в случае кризиса. На мгновение он не смог ничего сказать, задыхаясь от предположения, что он каким-то образом препятствует воспроизводству Какаши. Да и всей этой гребаной деревне, судя по всему, тоже. Он был готов поспорить, что Хиро чувствовал, как в нем нарастает вспышка гнева, слишком хорошо узнал его за все эти годы, чтобы не заметить этого, потому что директор решил заговорить именно тогда. — Боюсь, что я не изменю своей позиции по этому вопросу, представители. — Слова были твердыми, хотя его голос дрогнул, и он все еще выглядел так, как будто предпочел бы заниматься чем угодно, только не этим. — Нет никаких правил, которые бы наделяли меня полномочиями осуждать моих инструкторов за их личный выбор, а Умино Ирука — один из лучших в моем преподавательском составе. — Вы не можете позволить ему продолжать работать лично с нашими детьми, директор. Абураме пробормотал: — Патриарх глубоко обеспокоен этим. О том, подходит ли обстановка в академии для формирования наших молодых шиноби с таким человеком в качестве инструктора. Сжав челюсти, Ирука огрызнулся: — Это интересно, потому что наследник Абураме был в последнем классе генинов, который я выпустил. Да и наследник Хьюга тоже, если подумать. Куренай сообщила, что они оба талантливые молодые ниндзя с многообещающим будущим. — Носитель Кьюби тоже был в том выпускном классе, не так ли? — Он не знал, к чему клонит Хьюга, но упоминание о Наруто вызвало холодное чувство в его нутре. — Многие старейшины клана сомневались в целесообразности обучения мальчика, в опасности, которую он может представлять для деревни, если овладеет своей силой. И все же вы решили направлять его. Рычание застряло в его горле. — К чему вы клоните? — Ваше суждение… — Достаточно. — Хиро, казалось, немного оживился, оттолкнулся от стола и встал так, чтобы смотреть обоим представителям в глаза, почтительно сложив руки за спиной. — Я ценю бремя и ответственность, лежащие на старейшинах клана, и уважаемое положение, которое Хьюга и Абураме заслужили в нашей деревне. Но их власть не распространяется на это учебное заведение, и я не потерплю диктата в отношении управления моей академией. Представители. — Он наклонил голову, ясно давая понять, что увольняется. — Я желаю вам доброго дня.***
Какаши опоздал на встречу с Седьмой Командой, и это было хорошо. Так много всего навалилось на него вчера, но сегодня он опоздал, как и предполагалось. Какаши был более чем обеспокоен открытием, что его реакцией на получение задания на убийство было реальное, осязаемое желание не уходить, не разлучаться со своей командой генинов. Он вел себя профессионально и отстраненно, но в глубине души он хотел бы вместо этого тренировать Седьмую команду. Он задумался, не поговорить ли ему об этом с Ирукой. Наличие в его жизни вещей, которых он хотел больше, чем миссии, было… обескураживающим. Находить это обескураживающим беспокоило его как личность; возможно, ему не стоит говорить об этом с Ирукой. Он и так был достаточно проблемным прошлой ночью. Слушать Ируку иногда было трудно, в те моменты, когда он понимал, что сделал что-то не так. В моменты, когда он так болезненно и остро чувствовал, что он турист в этой жизни, в этой нормальной среде, в которую он забрел, стоя на кухне Ируки в одних брюках, так сильно обнажив себя перед другим человеком, попивая кофе и обсуждая предстоящий рабочий день, как нормальные люди. Как нормальная пара. Он смотрел на оставленные им отметины, желая уйти, желая остаться и сделать еще больше. Оба его глаза задержались на учителе, он тоже был так сильно обнажен перед ним, чувствуя себя комфортно и безопасно в домашней обстановке, в присутствии Какаши. То чувство, когда он был не в себе, больше не сопровождало его, и это тоже обескураживало. Он позволил Ируке позаботиться о себе, на какое-то время отдал контроль над своим телом, и накопившееся напряжение, застывшее дыхание внутри него, каким-то образом высвободилось, вырвалось наружу. Он чувствовал себя хорошо, лучше, лучше, чем когда-либо за долгое время, лучше, чем он когда-либо чувствовал себя так скоро после подобной миссии. И он чувствовал себя ужасно, виновато и стыдливо, что позволил себе это лучшее чувство за счет Ируки, отплатил ему за его заботу и ласку вспышкой гнева, а затем попыткой убежать. Он должен был убежать. Ирука попросил его остаться. Ирука заслуживал большего, чем его компания. Ирука заслуживал лучшего, чем его трусливое бегство. Дерьмо. Это был гребаный бардак, как он и предполагал. И все равно, он брал и брал, а Ирука позволял ему. Он прижал учителя к двери, поймал его, когда тот натягивал жилет, застегнул молнию, а затем прильнул к нему, целуя его и пробуя на вкус сахар, который он положил в свой кофе, придавил его, не торопясь, руками, губами, клыками, касаясь, касаясь, касаясь, касаясь. Он хотел всего. Ирука, казалось, был не прочь отдать ему все. Осознание этого было ужасающим. Оно оставалось ужасающим. Теперь он подошел к своей команде, трем раздражающим, странным, талантливым по-своему ребятам. Сакура и Наруто крутились вокруг Саске, Учиха прислонился к стене и смотрел на небо, словно у него были дела поважнее, а его товарищи по команде о чем-то спорили. Что бы это ни был за спор, он угас в угоду крикам на Какаши за опоздание. Он наклонил голову и улыбнулся им одним глазом, пожав плечами и пробормотав: — Ничего не поделаешь, дом Ируки гораздо дальше, чем… Наруто оборвал его криком «Неееееееееет!», закрыв оба уха и прижавшись к земле, в то время как Какаши пытался не рассмеяться и полностью провалился. Было слишком весело издеваться над нелепым блондином, напоминая ему, что Какаши и Ирука встречаются. Он мельком заметил улыбку Саске, все еще смотрящего на небо, а не на своих товарищей по команде, и почувствовал вспышку удовлетворения. Он пытался завязать дружбу между двумя мальчиками и знал, что неуемная энергия и смешные выходки Наруто изматывают Учиху. Тем временем блондин окинул Какаши пристальным взглядом и наставил на него обвиняющий палец. — Оставь Ируку в покое, ты, дерьмовый извращенец! Он замечательный, у него может быть кто угодно! Определенно кто-то лучше тебя! Прежде чем он успел что-то сказать, Сакура уже ударила Наруто по затылку, воскликнув: — Это так грубо! Ты не должен так разговаривать с людьми! — а потом они вдвоем вступили в перепалку по поводу относительных достоинств Какаши как человека, шиноби, романтического партнера и признанного извращенца. Какаши наблюдал за ними, его взгляд переходил с одного на другого, пока они спорили, одна рука была заложена за его собственную голову, застигнутая на середине пожимания плечами, демонстрируя невинность, совершенно не соответствующую действительности. Так громко, они оба были такими громкими, с одной стороны выкрикивали оскорбления в адрес его персоны, а Сакура отказывалась спорить по поводу этих оскорблений, что его ужасно забавляло. Похоже, она не могла заставить себя заступиться за Какаши лично, но в целом была приверженцем хороших манер. Бедная Сакура. Это была непосильная позиция для спора. Он знал, что Наруто разозлил Ируку своим грубым высказыванием об их отношениях, но Какаши не мог выразить собственного раздражения. При непредвиденном повороте событий самый отъявленный идиот деревни оказался единственным, кто с ясным взором оценил подлинное святотатство, заключавшееся в его присутствии рядом с Умино Ирукой, не говоря уже о вступлении в интимные отношения. Остальные их друзья отнеслись к ним благосклонно, когда они начали встречаться открыто, хотя вопросов было очень много. Гай также много кричал о триумфе любви и молодости, потому что, конечно же, так и было. Это было неловко; Какаши отказывался лгать Гаю, поэтому он не мог возразить, когда его лучший друг вопил, что он влюблен, потому что, ну, да. Слава богу, что у него была привычка делать подобные гиперболические заявления; Ирука просто истолковал это как обычную горячность Гая и посмеялся над этим, а не над тем, что он просто слишком хорошо знает Какаши. Что за чертовщина. По крайней мере, Наруто понимал это, даже если никто другой — нет. Ему было приятно наблюдать, как блондин заступается за его горячо любимого Ируку, пусть и в ущерб Какаши, и он позволил им продолжать, пока Саске не закатил глаза и не велел им обоим заткнуться, чтобы они могли приступить к дневной тренировке. Сегодня был день тренировок по контролю чакры для мальчиков, тайдзюцу для Сакуры — практика в их слабых местах, так что к тому моменту, когда они пришли к столу заданий получать задание на следующий день, каждый из них покачивался от усталости. Порядок занятий не был случайным: Какаши расценил переизбыток энергии Наруто как сигнал к тому, что если он не приведет блондина в более податливое состояние, перед тем как согласиться на следующую миссию, то будет еще больше криков по поводу более трудных заданий. Он поздравлял себя с тем, каким гением он был, когда Седьмая Команда отправилась в простую трехдневную вылазку доставить обычные дипломатические отчеты в соседнюю деревню, и все это без каких-либо оглушительных возмущений или истерик. Когда он отпустил детей, назначив им раннее время встречи на следующее утро, он почувствовал на себе пристальный взгляд. Два чуунина, работавшие за столом миссий, поручили ему задание, не проявив особого интереса, и в этот поздний час здесь было не так много шиноби, но когда он повернулся, Какаши обнаружил, что стал объектом очень пристального и сосредоточенного внимания от неожиданного источника. Патриархи Хьюга и Абураме вышли из кабинета Хокаге, оба напряженные и невозмутимые. Серебряные глаза и темные очки на несколько мгновений впились в него, пока они проносились мимо, и Какаши с любопытством смотрел, как они покидают здание. Патриархи таких известных кланов редко появлялись лично, чтобы увидеться с Хокаге по какому-либо вопросу; они были заняты внутренними делами клана, и у них были представители для выполнения таких мирских задач, как организация работы с любыми внешними планами. Хьюга и Абураме не отличались особой сговорчивостью с другими кланами, не говоря уже об объединении для продвижения какого-то конкретного вопроса. Очень странно. Все еще глядя на выход, он сделал несколько шагов назад, пока не оказался перед открытой дверью Хокаге. Третий сидел за своим столом, сгорбившись, прислонив лоб к ладони, и теперь Какаши было очень любопытно. — Неприятности? Хирузен заерзал на своем стуле и послал ему страдальческий взгляд, запутав его еще больше. — Какаши…***
Следующие несколько дней были, что примечательно, гораздо хуже. Какаши пришел с известием о том, что Седьмая Команда на следующее утро отправляется на задание, а патриархи кланов Хьюга и Абураме явились лично, чтобы донести до Хокаге о его отношениях с Копирующим Ниндзя Джоунин был встревожен, молчалив и даже более цепок, чем обычно, в должной мере ужасаясь тому, что произошло в академии, и, казалось, был так же удивлен и расстроен вниманием, которое они привлекли в высших эшелонах общества шиноби, как и Ирука. Потом он ушел, потому что у него была чертова миссия, а Ирука пошел на работу и попытался вести себя так, будто все было нормально. Это было непросто, потому что представители клана возвращались каждый день на протяжении недели, требуя уволить его, перевести детей Хьюга и Абураме из класса в класс, чтобы они не находились рядом с ним, ввести в академии кодекс поведения для инструкторов. Хиро твердо стоял на своем, хотя Ирука не тешил себя надеждой, что директор делает это ради него. Хиро возмущался тем, что старейшины клана пытаются навязать ему свой авторитет, и был полон решимости защитить свой собственный ранг и положение. Это не мешало всему быть невероятно некомфортным. Дети явно заметили, что что-то происходит, и у них было много вопросов, на которые Ирука не знал, как ответить. Если уж на то пошло — это затянувшееся помешательство на его отношениях было тем, что навязывало ученикам неподобающие знания. Он не считал, что есть что-то плохое в их осведомленности, что он гей, но ему была неприятна мысль о необходимости рассказывать им, как сильно некоторые люди ненавидят его за это. Его сердце болело за детей, которые могут оказаться среди них не гетеросексуальными; более шумные и впечатлительные дети уже, казалось, улавливали выражения, в которых вскользь порицалось однополое влечение. К концу недели несколько учеников отшатнулись от него во время занятий по тайдзюцу, еще несколько открыто бросали ему вызов во время уроков, он провел три собрания с инструкторами по смене классов, пытаясь справиться с требованиями старейшин клана, не уступая им, и одну чрезвычайно неловкую встречу с Хирузеном по поводу его разговора с патриархами кланов. Он собирался встретиться с директором, объяснить, что тому недостаточно просто не увольнять его без веской причины, что ему действительно нужно, чтобы Хиро предпринял меры по пресечению деятельности представителей клана, но Ирука не успел. Пришла повестка на очередную встречу с Хокаге, как только он отпустил своих учеников, и Ирука направился в свой кабинет с замиранием сердца, чувствуя, что скоро все станет намного хуже. Но даже тогда он не ожидал, что будет дальше. — Вы, должно быть, шутите! — Стул, на котором он сидел, грохнулся, когда Ирука вскочил на ноги, и Хирузен вздрогнул от грохота. — Ты не обязан подчиняться… — Вам лучше, черт возьми, поверить, что я не собираюсь! — …это просто обеспечит решающий путь, позволяющий пресечь их дальнейшие действия. Тяжело дыша, положив руки на стол Хокаге, Ирука сделал паузу, раздумывая. Хирузен смотрел на него серьезно и немного жалостливо, и он начал осознавать, что тот действительно говорит серьезно. — Вы считаете, что я должен подчиниться… — Еще несколько секунд между ними царило молчание. — Не можете же вы всерьез думать, что их претензии обоснованы. — Конечно, нет. — Тогда почему вы не можете просто положить этому конец?! — Обращение в суд на основании серьезной угрозы безопасности нашей страны не проходит мимо моего стола, Ирука, и у меня нет возможности положить этому конец. — Я… — Он опустился на второй стул перед столом, оставив первый там, где он его опрокинул. — Они утверждают, что мне заплатили… Заплатили за что именно? И почему? — Они составляют жалобу, что конкурирующая деревня, возможно, платит за твои… услуги… — казалось, происходит короткая борьба в поисках нужных слов, — чтобы, как они выразились, «отвлечь» Копирующего Ниндзя Конохи от его обязанностей перед деревней. — Если судить по выражению его лица, обсуждение подробностей сексуальной жизни Ируки с Копирующим Ниндзя было для Хирузена еще более неприятным, чем для Ируки. И это хорошо. Всем должно быть неприятно это смехотворное и чудовищное вторжение в его личную жизнь. Из его горла вырвался смех, в котором слышались нотки истерики. — Это даже не имеет смысла! Как я мог… — он скорчил гримасу, — Неважно, я даже не хочу знать, что, по их мнению, я делаю с Какаши. — Широко раскрытые глаза Хирузена, с облегчением отметившего, что ему не нужно это обсуждать, вызвали у Ируки еще один граничащий с истерикой смех. Обдумав на мгновение обвинение, он внезапно сел прямее, ощетинившись. — Что именно, по их мнению, дает им право распоряжаться личным временем Какаши? Он настолько важен для деревни, что ему не позволено иметь полноценную жизнь? — Они утверждают, что его индивидуальная важность для нашей безопасности дает им неоспоримый интерес в… его содержании в качестве квалифицированного джоунина. Ошеломленный, он снова ссутулился. — Упоминали ли они об этом «неоспоримом интересе» контролировать личную жизнь других наших лучших джоунинов? — Я сомневаюсь, что они считают это уместным. Это первый раз, когда возникает подобный вопрос. — Как необычно для нас. Значит, они требуют показать все мои финансовые документы? Ирука нахмурил брови, когда Хокаге покачал головой. — Это было мое предложение. Я не могу помешать им подать заявление в суд. Но если им будет предоставлена возможность изучить твои финансы, их может удержать понимание того факта, что у них нет доказательств, и они вряд ли добьются успеха, если возбудят дело. Боже. Черт возьми. Проклятье. — Значит, я должен позволить этим… этим людям копаться в моих финансах и рвать на части мою личную жизнь в тщетной надежде, что они не будут тащить меня через публичный суд как катастрофический риск для безопасности нашей страны. — Хирузен открыл рот, и Ирука добавил: — Из-за того, с кем я трахаюсь, — только для того, чтобы посмотреть, как Хокаге снова становится пурпурным. Его мозг отказывался воспринимать происходящее, и казалось, что он делает это по старой привычке путать Третьего. — Вы не можете думать, что в этом деле есть хоть какая-то обоснованность… — Я знаю, что нет, Ирука. — Тогда почему они?.. — В его голосе зазвучали умоляющие нотки, поскольку он проиграл битву за право не реагировать на происходящее. — Мне очень жаль, Ирука. Я… Я думаю, они считают, что смогут навязать свои клановые традиции остальным членам нашего общества, если устроят должное представление. И они знают, как обойти мои полномочия для этого. — Мы никому не причиняем вреда. — Едва слышно произнес он. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, Хирузен с грустью наблюдал за ним, пока его мысли кружились в голове. Он не хотел участвовать в этом представлении. Он был уверен, что Какаши тоже. И вот они здесь, готовятся протащить его сквозь грязь, пока джоунина нет в деревне. Без сомнения, они надеялись, что он сломается без всякой поддержки и пообещает покончить со всем, лишь бы это прекратилось. Его челюсть сжалась, руки вцепились в подлокотники. Эти ублюдки ничего не знали о нем, и они определенно не знали Какаши, несмотря на их претензии на обладание его личным выбором. Его ласковость, его интенсивность, его глубокое и разочаровывающее отсутствие базовых социальных навыков. Его невероятная борьба в попытке удержать то, что у них было, — когда он явно считал, что Ируке будет лучше без него, — потому что Ирука попросил его об этом. Он испустил длинный вздох, ярость и смирение охватили его в равной степени. К черту этих людей. Всех до единого.***
Какаши начинал думать, что в Седьмой Команде нет такого понятия, как миссия, идущая по плану. Во всяком никто почти не умер, но едва ли это была легкая трехдневная вылазка, о которой говорилось в свитке с заданием. Прошло почти две недели, прежде чем они вошли обратно в ворота Конохи, и когда он не беспокоился о сохранении жизни своей команды, он мучительно вспоминал, как покинул Ируку. Патриархи крупных кланов, вмешивающиеся в его личные отношения — не то, к чему он был готов, поэтому у него не было ни нужного ответа, ни плана действий. Он чувствовал себя глупцом — так сильно беспокоился, что потенциальные будущие партнеры осудят Ируку за связь с ним, и не подумал, что вся деревня сговорится наказать их за дерзость быть вместе. Уйти сразу после и оставить Ируку самостоятельно разбираться с Хьюга и Абураме, казалось наихудшей из возможных реакций, но это была единственная часть ситуации, в которой у него не было выбора. Ирука сказал ему, что все в порядке, и это было очень мило, когда все определенно было не в порядке, но Какаши не мог поступить иначе. Они все добрались обратно в целости и сохранности, и он отпустил свою команду навстречу надвигающейся ночи; им не нужно было быть там, когда он передавал обратно дипломатические бумаги, так что они могли бы воспользоваться своими несколькими выходными днями. Он решил, что здание миссии будет по большей части пустовать, учитывая поздний час, и с облегчением обнаружил, что оказался прав. Люди обычно смотрели на него, как на какую-то экзотическую диковинку, куда бы он ни пошел, но сейчас внимание возросло до предела. Несколько шиноби в помещении смотрели на него недоверчивыми глазами и, наклонившись друг к другу, шептались о чем-то, чего он не пытался уловить. Что бы ни сделали патриархи клана в его отсутствие, это явно произвело впечатление, но он уже давно понял, что не стоит обращать внимания на то, что думают о нем другие люди. Только один человек в этой ситуации имел значение. Хирузен все еще находился в своем кабинете, на его лице появилось выражение сожаления, когда Какаши передал ему дипломатические бумаги и спросил без предисловий: — Что случилось? — Какаши… От этого тона мышцы его спины и плеч напряглись, а в горле заклокотало рычание. — Вы сказали, что позаботитесь о нем, что не позволите им ничего с ним сделать. — Я делаю все, что могу. Он знал, что всплеск чакры был ощутимым, когда он выдавил из себя: — Что это значит? — Гнев был для него чуждым явлением, он так редко испытывал его и еще реже проявлял. Он не думал, что ему это свойственно. Тем не менее, он вспыхнул. — Мы разбираемся с этим. Я поручил Асуме присматривать за обстановкой, тебе следует поговорить с ним. Он будет в конференц-зале с представителями клана. Это была не вина Хирузена. Он знал, что Хирузен не виноват. Но какой-то части его было все равно, и он с трудом заставил себя покинуть кабинет Третьего, не взорвавшись. Какаши нашел Асуму, стоящего над столом, заваленным кучей бумаг. По обе стороны стола сидели представители патриархов кланов Хьюга и Абураме: худощавая женщина с идеально прямыми черными волосами и серебряными глазами, и широкоплечий мужчина в громоздком пиджаке и темных очках. Они перебирали бумаги, эти люди, рылись в жизни Ируки, наказывая его за то, что он выбрал Какаши. Ни один из них не обратил внимания на его появление, поглощенные своей работой, но Асума заметил его сразу, и глаза его расширились, когда Какаши сосредоточенно изучал их. Он мог убить их. Мысль была легкой и заманчивой, и тот факт, что это были всего лишь лакеи, а не настоящая причина проблемы, не так уж беспокоил бушующий внутри него гнев. Темный взгляд Асумы был слишком знающим, наблюдая за тем, как он осознает порыв сорваться, взвешивает его как реальный вариант, рассматривает все «за» и «против». Эти люди. Он жаждал причинить им боль, всем до единого, и эти двое здесь были отличным началом. Он не стал бы мириться с подобной угрозой в бою. Почему его заставляли терпеть это дома? Асума определенно видел, куда ушли его мысли, потому что его друг внезапно выгнал представителей клана из комнаты, объявив, что на сегодня с них хватит. Они могли бы выглядеть смущенными, подняв голову и увидев, что Какаши внезапно оказался рядом, наблюдая, как они активно причиняют боль близкому ему человеку. Но клановый резерв был чертовски хорош, и ни один из них ничего не выдал. Однако у них хватило ума не спорить с Асумой, и они ушли, оставив его наедине с другом. — Какаши. — Ты не можешь их убить. — Асума. — Почему нет? — Как прошло задание? — Это не исправит ситуацию. — Это поможет мне чувствовать себя лучше. Темные глаза расширились, когда он произнес тихую часть вслух, переступая через вопрос Асумы. — Мы справляемся с этим, как можем. Какаши жестом указал на бумаги. — Вторгаясь в его жизнь? — Чтобы избежать чего-то худшего. Там ничего нет, они видят, что им нечего использовать. — Молчание Какаши пульсировало убийственным намерением, и он вздохнул. — Ируке не станет лучше, если ты выйдешь из себя. Это и так достаточно публично и скандально. Гнев и беспомощность были невыносимым сочетанием. Каждый дюйм его тела был оружием, смертоносным и ужасающим, но совершенно бесполезным здесь. — …как он? — Чертовски зол. Он не из тех, кто принимает все спокойно, особенно это. Его Ирука, такой сильный, такой храбрый, готовый сражаться за любимых ему людей. Боже, был ли Какаши теперь среди этих людей для него? — Что я могу сделать? — Просто не усугубляй ситуацию. — Асума был непреклонен, но не лишен сочувствия и смотрел на него с сожалением во взгляде. — Сходи к нему. Дай ему знать, что ты рядом, если он все еще хочет тебя видеть. Какаши вздрогнул, хотя это была именно та ясная оценка, которую он ожидал от этого человека. — Насколько плохо? — Не так уж плохо, поначалу. Как только Хьюга и Абураме подняли переполох, некоторые люди решили внести в это дело свою лепту. Один джоунин пришел за Ирукой в «Заточенный кунай», — Асума не сделал паузы, заметив всплеск чакры Копирующего Ниндзя, — настоящий гребаный идиот, он был с Куренай и Анко, и, пожалуй, единственная причина, по которой они вдвоём не прикончили этого идиота, была в том, что Гай впечатал его в стену до того, как у них появился шанс. — Кто? — Какаши… — Кто его преследовал? — Сейчас это не имеет значения, и я знаю, что случится, если я расскажу тебе. Гай присматривает за Ирукой, когда он дома, на всякий случай, он в безопасности. Сейчас он должен быть с Куренай, кстати, я пойду с тобой. — Асума наклонился над столом, жестом показывая на бумаги. — Помоги мне собрать их, запру на ночь. Двигаясь рывками, Какаши собирал стопки бумаг, не видя их содержимого — лишь обрывки жизни Ируки. Он дернулся от желания смять все в своих руках, уничтожить прежде, чем те люди смогут продолжать использовать это с целью навредить и наказать Ируку. Его руки были так же бесполезны, как и все остальное, такие быстрые и точные при использовании дзюцу или клинка, такие неспособные ни на что, что ему сейчас было нужно. Он не осознавал, что остановился, просто смотрел вниз на стопку непонятных бланков, пока Асума не потрепал его по плечу. Он протянул бумаги. — Они пытаются заставить его бросить меня. Асума прочно запер шкаф с документами. — Так и есть. — Мне уйти от него? Я могу остановить это. Какаши едва успел перехватить взгляд своего друга, как Асума ударил его в плечо — ничего дружеского в этом не было, боль прокатилась по руке. — Не будь дураком. К черту этих козлов. Вы оба должны делать то, что хотите, и точка. — Они думают, что я им принадлежу. — Если эти ублюдки думали, что смогут загнать его в угол, и он не будет кусаться, они были совершенно не готовы к его дикой натуре. Он, блять, покажет им уличную собаку, если они, черт побери, этого хотят. — Ну, они чертовски неправы. — Асума не закинул руку ему на плечи, как он любил; он знал, что его друг слишком хорошо чувствует настроение Какаши, чтобы пытаться это сделать. Но Асума снова ударил его, немного мягче, и вывел наружу, зажег сигарету и направился к центру города. С него хватит. Он должен покончить со мной. Эта мысль не покидала его всю дорогу, неумолимая, неотвратимая Какаши был готов признать, что в их отношениях он слишком подвержен пессимизму, слишком часто видит проблемы, слишком склонен сдаваться до окончания боя, но тут открылся целый мир ужаса, о котором он даже не подозревал. Возможно, Ирука считал, что за их отношения стоит бороться; было приятно, что он дорожил этим, в то время как Какаши даже не мог поверить, насколько это было хорошо. Но они были вместе недолго, неполных полгода, и у Ируки была целая жизнь, лучше, чем все, что мог предложить Какаши. Жизнь, которую Копирующий Ниндзя неосознанно подверг риску, просто желая быть с ним. Мне все равно. Я хочу тебя здесь. У Какаши было достаточно внутренних терзаний, чтобы забеспокоиться, когда они оказались в центре города, что, возможно, ему не стоило идти прямиком на встречу с Ирукой, возможно, не стоило делать это на людях, определенно стоило взять время успокоиться, прежде чем соглашаться находиться в окружении других людей. Но было уже поздно — они миновали внутренний дворик «Заточенного куная», и Ирука стоял прямо там, в небольшой кучке людей, держа в руках напиток и качая головой в сторону Анко, указывающей на Куренай и говорящей что-то своим обычным, слишком громким тоном. Ирука посмотрел на него, карие глаза были почти черными в слабом свете, и, Боже, потребность Какаши прикоснуться к учителю поглотила его, как болезнь. Ему нужно было разрешение. Он понятия не имел, по-прежнему ли ему разрешено это делать. Он должен был дать Ируке возможность уйти, облегчить ему жизнь, потому что Ирука был так добр к нему, лучше, чем он того заслуживал, и самое меньшее, что он мог сделать — облегчить ему задачу оставить Какаши позади. Он все равно будет вынужден разбираться с руинами, в которые превратили его жизнь их отношения, но Какаши мог хотя бы сделать это за него. Асума пронесся по внутреннему дворику, прежде чем он успел привести свои мысли в порядок, поставил его прямо перед его парнем и тут же отвернулся, громко спрашивая у дам, как у них дела, создавая нечто почти похожее на уединение за своей спиной. Ирука опустил свой напиток на соседний столик и уставился на него, ожидая, пока он что-нибудь предпримет, а Какаши застыл в нерешительности. Пока Ирука не потребовал, твердо и спокойно: — Ради бога, иди сюда. Какаши шагнул ближе, и Ирука обнял его, и он не смог удержаться от желания сжать мужчину в ответном захвате, подобном тискам. Он прижался ртом к виску Ируки, дыша сквозь маску на его кожу: — Блять. Мне так жаль. Ирука отстранился, и Какаши позволил ему, зная — это конец, последний раз, когда он может обнять учителя, слишком быстро, слишком рано, потому что он никогда не перестанет хотеть обнять Ируку. Сузившиеся карие глаза смотрели на него с упреком. — Это не то, что я хочу услышать от тебя сейчас. Какаши моргнул, его руки замерли на талии Ируки. — Мне жаль, Ирука, так жаль. Ирука покачал головой и наклонился, соединяя их лбы друг к другу. — Нет. Я не хочу извинений. — Он прижимался к нему всем телом, превращаясь в тень Какаши, и тихо, вкрадчиво пробормотал: — Я скучал по тебе. Он издал разочарованный звук, крепко обхватив Ируку за талию, его голос был хриплым и напряженным. — Я тоже по тебе скучал. Ирука улыбнулся той улыбкой, для которой Какаши никогда не будет достаточно хорош, и вздохнул. — Это то, что я хотел услышать. К черту все, если то, чего хотел Ирука, не было тем, ради чего Какаши, будь он проклят, жил сейчас. Ирука сказал: «Обними меня», — и он обнял, прижав мужчину к себе, зарывшись лицом в его волосы, посылая молчаливые кивки их друзьям и волны агрессии в сторону пристальных взглядов со всего внутреннего дворика. Ирука сказал: «Отведи меня домой», — и он отвел, постоянно прижимаясь к нему, потому что ему все еще было позволено, и все, чего он хотел с самого начала — показать всем, что Ирука — его. Ирука сказал: «Прикоснись ко мне», — и Какаши касался каждого его сантиметра, потворствуя, чрезмерно и сверх меры, а Ирука вздыхал, дрожал и стонал под его руками, губами, языком. Ирука сказал: «Трахни меня», и он погрузил в него скользкие пальцы, толкнул его на бок и обнял сзади, готовя его, тщательно и все еще потакая себе, покусывая его шею и плечо, пока он вздрагивал и раскачивался на пальцах Какаши. Ему нравилось, когда Ирука умолял, но не сегодня, сегодня он делал именно то, о чем его просили, смазывая себя и осторожно проникая внутрь, беря его сзади, пока они все еще лежали на боку, подталкивая Ируку, чтобы он согнул колено, а затем держа его за бедро, заставляя его раскрыться и поглаживая кожу там, одновременно трахая его в тугое, идеальное тепло. Ирука повернул голову, ловя его в беспорядочный, смазанный поцелуй в течение долгих минут, пока они трахались, пока ему не понадобилось слишком много, и он стал двигаться быстрее, сильнее, протягивая руку вниз, чтобы погладить член Ируки, слушая, как тот говорит «Да» снова и снова, пока Какаши кусал и сосал его шею. А затем он заставил Ируку рассыпаться на части в своих объятиях, его идеальный, великолепный голос звучал громко, требовательно и совершенно бесстыдно, его прекрасное тело извивалось в такт движениям рук Какаши и толчкам его бедер, тяжело кончая и еще крепче сжимаясь вокруг члена, когда Какаши впивался клыками в загорелую кожу, вдыхал его пьянящий запах и входил в него с бешеными, грубыми движениями, не менее отчаянно желая заполучить часть Ируки себе, чем в ту первую ночь, когда они были вместе, или в любую другую ночь с тех пор. Он все еще оставался внутри, прижимаясь к оставленному им укусу, сжимая, лаская и любя каждую часть Ируки, до которой мог дотянуться. Ему не велели уходить. Еще нет. Ему все еще было позволено, независимо от того, насколько неправильно было прикасаться к кому-то вроде Ируки. Учитель вздохнул и слегка поморщился, когда он выскользнул из него, медленно повернулся лицом к Какаши, не предпринимая никаких попыток высвободиться из объятий. — Прости меня. Ирука оскалился. — Я не хочу извинений. Никто из нас не делает ничего плохого. — Я не хотел причинить тебе боль. — Ты не причинил. — Какаши закрыл глаза, а затем вздрогнул, когда Ирука легонько ударил его головой, недоверчиво глядя на это юношеское движение. — Никто из нас не делает ничего плохого. — Слова были четкими и решительными. — Это еще не закончено, неправда ли? — Определенно нет. Они найдут другой способ добраться до меня, если нам удастся помешать этой выдуманной финансовой схеме. — Какаши погладил его, отчаянно желая изменить ситуацию, желая извиниться, как бы ни были неугодны его извинения. — Эй. — Ирука смотрел на него тяжелым взглядом. — Да, я бы хотел, чтобы они прекратили, но мы не виноваты, что они так поступают. И я никуда не денусь. Облегчение едва не затопило его, и Какаши возненавидел себя. Не было ощущения, что он не делал ничего плохого, когда из-за него все это случилось с Ирукой. И он все еще хотел умолять мужчину не оставлять его, заклеймить эти последние слова на его теле и указать на них, когда Ирука неизбежно решит, что с ним слишком много проблем, потребовать, чтобы они были соблюдены, как контракт. Ирука провел кончиками пальцев по его челюсти, его внутренности затрепетали. — Я скучал по тебе. — Голос Ируки был певучим и любящим, все эти щедрые эмоции, так легко дающиеся ему. Какаши погладил его, обнял и заставил себя ответить честно. — Я тоже по тебе скучал. Ирука усмехнулся, как-то счастливо и расслабленно, даже если он беспокоился о будущем, об этих людях, которые не собирались прекращать преследовать его, зная, что они опасны, но все еще считая, что их действия того стоят. Что Какаши того стоит. — Это то, что я хотел услышать.
