Ничего личного

      Ебаные Хайтани выводили Харучие из себя одним своим видом. Особенно его бесили эти их тупые ухмылки, всегда означавшие одно: «Мы все знаем, но тебе не скажем, а если скажем — наебем».       Нихуя они не знали. А если и знали — то нахуй это никому не надо.       — Санзу, ты же любишь свою работу? Тут Босс одну интересную наводку нашел.       — Гуляй, Хайтани.       — Приказ Майки, объебыш.       Если бы эти мрази не позвали его позавчера пить, он бы не разбил свой любимый байк. Если бы ебаные братья Хай-уебки-тани не сказали боссу, что свой любимый байк он разбил о его машину, он бы не был обречен в наказание несколько недель устранять мусор на окраинах. Если бы эти вмазанные фиолетовые рожи не были нужны Манджиро, он бы прострелил обоим хлебальники, не задумываясь. Суки.       Пешеходом быть просто отвратительно. Отвратительные поезда, отвратительные автобусы; отвратительные, мерзкие, невыносимые люди. Все эти довольные жизнью офисные крысы и счастливые в своей неадекватности школьники бесили Санзу до дрожи в руках. Но приказ Короля — закон. Он виноват, он понесет наказание. Запретили садиться за руль и дали грязную работу — он не ослушается. Слово Манджиро Сано всегда останется для Харучие единственно значимым.       Доки выглядели так же, как и всегда — обшарпанные, с явным душком затхлости и полежалой рыбы. Почему отбросы всегда выбирают такие противные места точкой сбора? Арендовать тут склад — дело дешевое, однако терпеть эту невыносимую смесь запахов говна и мочи — дело уебское. А Санзу уебком не был, поэтому не понимал, какого лысого он должен шариться по подобным помойкам в поисках шайки самоубийц, осмелившихся перейти дорогу кому-то из группировки. Хотя нет, понимал, конечно, но не выебываться не мог. Уж больно не подходили все эти мусорные ароматы его костюму от Burberry, за который он отдал пару сотен тысяч. Да и одеколон от Форда, стоящий едва ли меньше, терял свой смысл в подобной обстановке.       Нужный склад был под рукой — он буквально сейчас шел вдоль его длинной стены, пытаясь найти место для коронного "внезапного появления" получше узкого окна. Неподалеку уже показалось окно пошире. Харучие улыбнулся, шаркая обветренные губы о черную неопреновую маску.       Изнутри послышался глухой мужской смех и спокойный женский голос. Их что, отчитывает баба?       Мужчина добрался до крупной пластиковой рамы, в которой не хватало левого стекла — спасибо, что отбросы были такими безответственными, — и заглянул внутрь.

***

      — Ты как сюда вообще дошла, дамочка? — тучный мужчина лет тридцати с похабной улыбкой пялился на молодую женщину, громко хлопнувшую железной дверью.       — За вами шла, — спокойно отозвалась та, вставая перед тремя крупными мужиками и складывая руки на груди. — Один из вас мою подругу трахнул да не звонит.       Отбросы дружно загоготали, переглядываясь. Маленькая худая фигура продолжала стоять с невозмутимым лицом, ожидая, видимо, их реакции.       — Ничего не попутала, кроха? — один из шайки подошел к ней совсем близко и потянулся рукой к лицу. — Личико-то ничего так. Завидуешь ей? Не волнуйся, мы и тебя оприходуем, да тебе больше достанется — нас тут не один, а целых три.       А дамочка все стояла, не велась на провокации и с ненавистью смотрела на кого-то за ее спиной — у Харучие был отличный обзор на открывшуюся картину, однако не сказать, что она вызывала у него особый интерес. Единственное, что сейчас было важно — выждать и устранить тех, кого было приказано. Ну и, видимо, как-нибудь разобраться со случайными свидетелями.       — Мика беременна, утырок, — обратилась она к одному из стоящих поодаль. — И ты переведешь ей денег на аборт. Или я тебе переебу.       Мужчины рассмеялись пуще прежнего. Тот, кто стоял к ней ближе, за долю секунды схватил ее за волосы и откинул в сторону, на бетонный пол. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться.       Но хрупкая женщина быстро вскочила и понеслась на обидчика. Что-то блеснуло от довольно тусклой лампы, а следом раздался крик.       «Нож?» — Санзу выгнул бровь, не понимая — удивляться ему или сочувствовать (он, кстати, не умел). — «К бандитам да с ножом? Ебанутая.»       Кто бы сомневался, что через минуту она уже была прижата к полу одним из них, пока другой осматривал раненого друга. С подобными людьми, будь они хоть янки, хоть якудза, шутить было глупо. С янки, кстати, зачастую глупее, чем с якудза. Если у вторых существует кодекс и они, скорее всего, не станут действовать сразу, то первые могут запросто убить за отдавленную ногу. Чем меньше рыба, тем больше она о себе думает — один из законов жизни.       Харучие не хотел сидеть и ждать, пока отбитую будут насиловать — банально не желал тратить время. Поэтому, перемахнув через подобие подоконника, он громко спрыгнул на бетонный пол, тут же привлекая всеобщее внимание.       — Доброго утра, — он снял маску и положил ее во внутренний карман, тут же доставая из нагрудной кобуры любимый пистолет и направляя его на того мужичка, что откачивал пострадавшего. От него могло быть больше всего проблем. — Кто из вас Тори Сато?       — Еще один? Твой дружок?       Компания напряглась. Мужчина ядовито улыбнулся, а в глазах медленно разгоралось пламя безумия. Оно сопровождало среднего Акаши даже в молодости, просто тогда еще было не настолько ярко выражено. Сейчас, найдя его детские фото, даже не смотря на шрамы, можно будет сказать, кто из запечатленных детей — Харучие, по этому плавящему железо уверенному ледяному взгляду.       Кажется, он опять забыл принять таблетки.       Бах! Стоявший мужчина, уже было потянувшийся за оружием, схватился за грудь и завизжал, оседая на пол. Улыбка, украшенная двумя симметричными рваными шрамами, стала шире. Женщина закричала, видимо, не ожидая (она серьезно?) в такой обстановке применения оружия, а мужчина, нависавший над ней, спустя еще пару четких выстрелов вторил своему другу, грохнувшись прямо на лежащее под ним тело.       Ему нравилось убивать. Но еще больше нравилось мучать.       — И чего мы кричим? Были же такие смелые, — походкой хищника он приближается к полураздетой барышне, поправляя черные латексные перчатки на руках.       Женщина ему ничего внятного, конечно же, не отвечает, лишь замолкая от испуга.       — Вот и умница. — Заключает он, а следом раздаются еще три приглушенных выстрела, погружая складское помещение в звенящую лишину. До того, как бешеная баба вскакивает и несется прямо на него.       Очередной щелчок курка затыкает и ее.       — Шваль, блять, — Санзу выточенным резким движением собрал россыпь горячих гильз с грязного бетона, сбрасывая их во внутренний карман пальто. — Все рыжие ебанутые, как пить дать.       Задание выполнено. Он созвонится с Коко, как только отойдет подальше от места. В чем был однозначный плюс протухших доков — охраны тут особо не было. Значит, трупы найдут как минимум утром. Значит, можно не спешить.       Две бело-красные пилюли, вытащенные из кармана с россыпью таблеток и сменными перчатками, отправляются в рот — на сегодня хватит шоу, после приступов он отвратительно спит.       Как назло начал накрапывать дождь. В дополнение к рыбному духану добавился запах заводских отходов, разлитого где-то неподалеку бензина и — конечно же — ненависти Харучие. Агрессии. Желанию разъебать это место к чертям, стащив с оружейного склада группировки пару связок динамита. Но нельзя, надо сдержаться: не будет доков — не будет порта; не будет порта — не будет поставок; не будет поставок — не будет денег; не будет денег — будет хуево. Да, именно так. Надо сдерживаться, держаться, выдержать это желание разнести все к хуям, сжать кулаки и уверенно направиться в сторону вокзала.       Он глянул на часы.       Вокзала, до которого уже не ходят поезда. Сука.       — Ебаная хуйня, а не день. — сказал он в пустоту и пошел в противоположную от вокзала сторону.

***

      — Если ты еще раз скажешь, что проебал поставку, потому что был занят своими "делами" — вылетишь с работы, как пробка, — кричала в трубку девушка, подходя к огромному стеклянному зданию. — Умберто, еще одна ошибка — и ты труп.       — Эйден, успокойся, — затараторил ей в ответ собеседник. — Ее же приняла Ори? Приняла же?       — Госпожа Харумада, а не Эйден, Умберто. Я твоя начальница, а не подружка, — она не была зла — скорее, предельно серьезна. — Я так долго добивалась поставок немецких компонентов, в ты просто не приехал на работу, когда надо было их забрать. Ты безответственный, Умберто. Я все расскажу твоему отцу.       — Только не папе, госпожа Харумада! — аккуратная рука с коротким френчем нажала на кнопку вызова лифта. — Он же на мне места живого не оставит! Я же на испытательном сроке!       — Не хнычь. — Отрезала она. — И не ври, что Лоренцо тебя бьет. Лучше следи за тем, чтобы приходить на работу вовремя, — двери лифта распахнулись и женщина прошла вперед, ко входной. — И за количеством потребляемого спиртного, а то пугаешь клиенток.       — Эйден, я...       — Молчи лучше, Умберто, — девушка зашла в апартаменты и принялась расстегивать пуговицы легкого пальто. — Еще одна ошибка — и, богом клянусь, вылетишь с работы, как будто тебя там никогда и не было. И отцу твоему скажу, что ты алкаш и лодырь. Отключаюсь. — Она нажала "отбой" на гарнитуре и с тяжелым вздохом откинула ее на коридорную тумбу.       Эта работа ее когда-нибудь доведет.       Пальто отправилось на настенную вешалку, за ним — сумка и перчатки. Туфли на небольшой шпильке были аккуратно сняты у обувницы — потом уберет. Сил и желания сейчас хватало только на теплый душ и вчерашний ужин. В очередной раз устало вздохнув и поправив светлые волосы, она было направилась из коридора в сторону гардеробной зоны, но остановилась, так и не сделав ни шага, заметив, что дома она не одна.       Мужчина раскованно лежал на чужом диване, будто на своем собственном; гладил Эйденову черную кошку и даже не обернулся, когда она вошла. Словно это не была ее квартира, а он — почти чужой в ней человек.       Почти.       — Подойди. — Отдал он приказ. Знал — не ослушается, ведь их сотрудничество взаимовыгодно. Она подчиняется — он дает ей то, что ей от него нужно: отличный секс, минуты тепла и утоление тактильного голода. Главное — слушать указания, не заходить за установленные рамки и не спрашивать. Три правила Харучие Санзу, которые действовали не только с Харумадой, но и со всеми его женщинами, которых он использовал больше одного раза. — Немедленно.       Женщина сделала шаг, боковым зрением оглядывая северную стену с книжными шкафами. Корешки в зоне психологии снова стояли неровно.       — У тебя отвратительный вкус. — Констатировал мужчина, листая томик Достоевского. — Увлекаешься криптографией?       — Это русская классика, Санзу, — не отрываясь от нарезания овощей, ответила Эйден. — В оригинале, конечно. Я лингвист.       — Вот это приплыли. — Ядовито оскалился он, небрежно впихивая книгу обратно и оборачиваясь. — И сколько языков знаешь?       — Шесть.       Шаг вперед. Взгляд влево. На барной стойке открытый десятилетний лафройг, на дне бутылки плескается жалкая треть от оставленного в прошлый раз — он опять в дерьмовом настроении. Опасно.       — Часто пьешь? — стакан, обрамленный худыми длинными пальцами, громко приземлился на стол. Кубики льда звонко ударились о его стенки.       — Коллекционирую, — спокойно произнесла она. — Могу держать для тебя лично пару бутылок, если хочешь. Многое из этого в Японии не найдешь вообще, а что-то больше не выпускается, так что я не очень горю желанием их открывать.       — Разве тем не интереснее? — он растянул губы в улыбке, отпивая снова. — Хороший виски или скотч, не младше десяти, — мужчина задержал взгляд на накрашенных винной помадой губах. — Поговорим об этом позже.       Еще два шага вперед. Эйден присаживается на диван в районе его ног — Харучие тут же приподнимается, чтобы схватить ее за подбородок. Кошка испуганно сбегает.       Только-только казалось, что расслаблен, но нет — взбешен.       — Тебя не было слишком долго, — произносит шипяще, угрожающе. Она давно не ведется — знает, что права. — Раздевайся.       — Я не твоя ручная сучка, Санзу, — смотрит безэмоционально, но внутри — загорается. — День тяжелый. Сначала в душ.       — Я с тобой. — дает понять, что возражений не потерпит. Она не против.       Не применяй насилие, не мешай работать, не заявляй свои права — три правила Харумады Эйден, созданные специально для Харучие. Все, что угодно, кроме. Заявляйся в дом, когда пожелаешь; рви одежду; хоть убивай кого, убери за собой только — но не причиняй физическую боль, не отвлекай и не присваивай. Так им обоим легче — создать свод, обозначить рамки. Ничего сверхъестественного для двух взрослых людей, не питающих насчет друг друга никаких иллюзий.       — Трахнешь меня? Прямо сейчас. — Женщина, последняя из четверых оставшаяся в живых, смотрела на него пусто, стеклянно; но губу закусывала так, что издалека можно было понять, что происходит в ее голове. — Ничего личного. Просто ты обжигающе горяч, а вид мужчины в крови заставляет меня желать ему отдаться. Трахаюсь я, кстати, отменно.       Харучие истерично рассмеялся и подошел ближе, поднимая ее за подбородок, чтобы взглянуть в расширенные до пропадания радужки зрачки.       — Если пиздишь — с тобой случится то же самое, что и с этими уебками, — он зарылся пальцами второй руки в светлые волосы, отпуская худое лицо и направляя голову к своему паху. — Ничего личного, куколка. Открывай ротик.       — Не раздевайся. — Приказал глубокий низкий голос, прерывая попытку Эйден расстегнуть верхние пуговицы блузки. Сам голубоглазый лишь развязал уже порядком душащий даже в ослабленном состоянии галстук, откидывая его куда-то в сторону ванны.       Харумада ненавидела стены и маленькие помещения. Наверное, это и являлось причиной покупки просторных апартаментов, а не квартиры или коттеджа, и оно же — причиной наличия в них ванной комнаты едва ли не в четверть всей площади. Там было, наверное, квадратов двадцать — умещалась и широкая мраморная ванна, в которую они могли бы без проблем поместиться вдвоем, и отдельная душевая кабина с толстыми стенками из закаленного стекла, и довольно крупная каменная раковина, и несколько плотно закрывающихся шкафов — с полотенцами, чистой одеждой и косметикой. Все, конечно, в серо-белых тонах — у Эйден еще с подросткового возраста была особая тяга к белому мрамору. "Чистый, эстетичный, благородный цвет, воплощенный в холодном камне" — всегда отвечала она на вопросы о своем пристрастии.       Стеклянная дверца откатилась влево. Она прошла первой, сразу включая душ, он — следом.       Одежда отяжелела, намокнув. Теплая вода смывала усталость, заставляла мышцы расслабляться, а мысли — очищаться. Харумада, как обычно, забыла про макияж, но бежать его смывать уже не было смысла — тушь наверняка безжалостно растеклась по щекам, оставляя черные полосы, стоило ей подставить лицо под струи. Средней длины светлые волосы облепили лицо подобно уже почти прозрачной блузке.       — Выглядишь так… — Харучие прижал женщину к себе за талию, костяшками пальцев поднимая ее подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — По-блядски.       Эйден кривит красные губы в ухмылке, ловя его игривое настроение. Как же легко Санзу переключался — казалось, только что был готов что-нибудь разбить, но уже смотрит на нее с молчаливым вызовом: «Ну же, давай, огрызнись. Укуси. Покажи характер, чтобы мне было, чем подпитать свое желание наказать тебя». И она переключается так же, преображая все негативные эмоции, нажитые за день, в страсть к этому бешеному мужчине. В необходимость обыграть его в его же игре. Поэтому приближается и оставляет на линии челюсти, под самым ухом, след от помады и зубов, медленно проводя языком дорожку до мочки. И этим распаляет его еще сильнее.       Голубоглазый рычит, резко вдавливая женщину в стеклянную стенку кабинки. Жилистая рука с набухшими от напряжения венами перемещается на тонкую шею, сжимая совсем не больно, но ощутимо — показывает свою власть в ситуации, но правила соблюдает. Хороший мальчик.       — Ты меня до ужаса раздражаешь, — говорит, шипя, в самые губы, пропуская легкий укус в нижнюю. — Такая своевольная, что на цепь посадить хочется.       — Не мечтай, розовый. — Тихо, но четко произносит, смотря в такие же расширенные от возбуждения зрачки. — Лучше сними с меня все, что нам сейчас не пригодится.       Харучие целует ее грубо, с напором, с особым удовольствием пачкаясь в алой помаде и уже расстегивая боковую молнию юбки. Харумада отвечает, вкладывая в этот поцелуй всю бурю эмоций, испытываемую в периоды их разлуки, а аккуратными маленькими ручками с ювелирной точностью расправляется с перламутровыми пуговицами на мужской рубашке. Это — каждая их подобная встреча — было для нее единственным и самым действенным способом сбросить все накопившееся напряжение, выпустить пар, да и просто отлично провести время. Такие, как он, испокон веков привлекали женских особей своей силой — во всех ее смыслах. Такие, как она, всегда выбирали в партнеры сильнейших.       Не успевает женщина в полной мере насладиться ощущением рельефного пресса под руками, только откинув рубашку подальше, как тут же оказывается повернутой на сто восемьдесят — так, что теперь вжимается в холодное стекло ладонями, щекой и грудью, мокрой и все еще прикрытой блузкой спиной ощущая жар чужого тела, а бедрами — серьезность намерений Санзу взять ее прямо так и прямо здесь.       — Блять, — стонет она, прижимаясь к нему сильнее. — Дай раздеть. Не тяни.       А Харучие наслаждается моментами ее абсолютной беспомощности. Безоружности перед ним. Железная леди, сделавшая себя сама и никого к себе не подпускающая, таяла в его руках, как сахар в абсенте. Растекалась лужей, превращаясь в податливую девочку, стоило снять одежду и почувствовать телом твердый член. Его любимый тип женщин.       — Проси. — Шепчет он на правое ухо, проходясь по кончику языком. Чертов садист.       — Харучие, — даже в подобном расплавленном состоянии она все еще была способна держать планку и не прогибаться слишком сильно, — я хочу тебя. Дай мне возможность двигаться.       Задняя часть шеи покрылась мурашками, пуская их волну по телу, когда в загривок впились острые зубы. Эйден громко простонала — он давно знал все слабые места.       — Плохо.       — Хару, — сдалась она. — Прошу, позволь.       — Позволить что? — мужчина скривил рот в усмешке, заставив розовые шрамы натянуться.       — Блять, Харучие, — она несколько раз вдохнула прежде, чем продолжить. — Я хочу почувствовать твой чертов член в себе. Позволь мне раздеть тебя, чтобы ты оттрахал меня, как последнюю блядь.       Это его удовлетворило. Сильные руки развернули ее обратно. Губы снова встретились. Они оба знатно измазались в помаде, но никого это не волновало — Санзу расстегивал пуговицы ситцевой блузки, пока женщина расправлялась с ремнем и молнией брюк. С ними заодно вниз опустились боксеры — ей пришлось присесть, чтобы спустить их, и Харумада не упустила возможности укусить голубоглазого за выпирающую тазовую кость, отчего он в очередной раз прорычал и схватил ее за волосы, вынуждая подняться. В шею вновь вцепились острые зубы, а лифчик был выкинут к остальным вещам. Тонкие веревочки трусиков она сбросила самостоятельно.       — Не хочешь выключить воду? — спрашивает блондинка, царапая короткими ногтями спину мужчины.       — Поебать. — Отзывается он, на мгновение отрываясь от ее ключиц. В секунду подхватывает под бедра, вжимая в запотевшее стекло и возвращаясь к смуглым плечам. И тут же, перехватывая ее одной рукой, направляет и насаживает на себя. Душевую пронзает длинный женский стон. На плече остается глубокий укус.       Он наращивает дикий темп почти мгновенно, вдалбливаясь в нее беспощадно; не жалея ни собственной поясницы, ни постоянно сползающих с талии женских ног. Рычит, подобно зверю; подкидывает вверх, поддерживая за зад, чтобы не падала; прикасается своим лбом к ее — смотрит в глаза, отмечая дорожки черной туши и следы помады на щеках, видит собирающиеся слезы и распаляется пуще прежнего. Дышит рвано, прерывисто — натренирован, но тяжело. А Эйден плавит полностью, безвозвратно — пронизывает насквозь ощущение заполненности и физическое воплощение его агрессии; она отвечает тем же — впивается в накаченные плечи ногтями, сжимает зубы и не смеет отводить взгляд.       Когда спустя несколько минут движения чуть замедляются — становится неудобно — за пару секунд Харучие выходит, опускает женщину на пол и вновь прижимает грудью к стенке, быстро входя снова — до основания. Она уже, совсем не сдерживаясь, кричит, игнорируя зубы на плечах и удерживаемые за спиной собственные руки. Так хорошо, что слезы сами собой идут; так сладко, что все внутри сжимается. Санзу был значительно одарен природой в размерах, а многолетний опыт возносил его на пьедестал среди всех любовников, с коими когда-то была Харумада. В нем горел огонь, плескалась страсть, а глаза сияли самым ценным, что может вообще быть в сексе — желанием уничтожить партнера, вкладывая самое сильное человеческое чувство — ненависть. Не к ней именно, даже не к чему-то определенному, а просто ненависть как эмоцию — агрессию, стремление обратить все в пепел, но своим, особым способом. Это в нем было прекрасно, это заставляло колени дрожать, а ноги — неумолимо раздвигаться.       В какой-то момент мужчина замедлился, заменяя быстрые толчки более резкими и глубокими. Блондинка уже искусала губы, утопая в этом ощущении. Если так продолжится — она непременно сорвет голос.       — Хочешь кончить? — спрашивает он, одной рукой сильнее сдавливая ее запястья, а второй медленно двигаясь по влажной коже с живота вниз.       Эйден из-за шума в голове и вокруг — вода все еще была включена — не сразу поняла вопрос. А, может, внутри происходило слишком много всего, чтобы его осознать. Но, спустя несколько долгих секунд она собрала по углам остатки сознания и на выдохе ответила:       — Да. Прошу, позволь. Я хочу кончить, Хару.       Это для Санзу стало спусковым крючком. Рука опустилась ниже — туда, где сейчас была нужна больше всего; фрикции увеличили частоту, не теряя в глубине, а от прерывистого дыхания во влажной среде затуманился взгляд, что было следствием легкой асфиксии.       Как же, блять, хорошо.       Женщина почувствовала, что ее запястья больше ничего не удерживает, а спустя несколько секунд занимавшаяся этим рука сомкнулась на шее. Харумада прогибается в пояснице, стремясь почувствовать больше, сильнее. По телу разливается жар — она уже близко.       — Быстрее. — Хрипит Эйден, пытаясь хоть немного совладать с собой и перебороть закатывающиеся глаза. — Блять, Хару, быстрее.       Харучие пропустил мимо ушей ее рычащий тон, исполнив пожелание, а секунд через десять она уже тряслась в его руках, так плотно сжимая внутри. Он кончил следом, толкаясь в нее максимально глубоко, притягивая к себе за шею и в очередной раз кусая в смуглое худое плечо — самое удобное для укуса место. Еще некоторое время они стоят так, прижимаясь друг к другу. Блондинку все еще потряхивает, а Санзу пытается отдышаться.       — Хорошая девочка. — Шепчет он в ухо, отстраняясь и вставая под теплые струи воды. Эйден молчит, все еще пытаясь отойти от бурного оргазма. С ним всегда так — и это именно та причина, по которой голубоглазый был идеальным секс-партнером. А главное — в последние несколько месяцев — постоянным. Сказка.       — Я приму ванную, — сообщает она и выходит из кабинки, прикрывая прозрачную дверь.       Вода льется из хромированного крана, обволакивая голое тело и даря такой необходимый с самого пробуждения покой. Хорошо, спокойно, горячо. То, что надо.       Ноги все еще трясутся, не унимаясь даже в горячей воде. Как же розовый до одурения хорошо орудует членом, как же профессионально подчиняет ее тело, как же невыносимо, божественно сложен и до жути раздражает вне постели. О, Боги милостивые, как же Эйден тогда повезло остаться в живых. Этот рабочий выезд она будет помнить до конца жизни.       — У тебя нет еды. — Сообщает мужчина, выходя из душа и цепляя с вешалки гостевой халат.       — Закажи что-нибудь, — Харумада даже не открывает глаз. — Не безрукий, деньги есть.       — Стерва. — Заключает он, покидая ванную комнату.       — Ага, — бросает она в уже закрытую дверь. — Она самая.       Все так, как надо.