прости.

      спуститься по лестнице занимает ровно сорок шагов. затем, чтобы покинуть двор, он всегда делает сто других размеренных шагов. он попутно, уже незаметно для себя, надевает наушники, включает свой неизменный плейлист, проверяет, каждое ли кольцо на месте, затем смотрит себе под ноги, чтобы удостовериться, что шнурки завязаны и он не упадёт. на улице едва прохладно становится, но на нем небрежно подвисает шапка, под свитером футболка с длинными рукавами, и лишь на ногах заношенные кеды. волосы как обычно распущены, хоть и мешают иногда. в карманах штанов много разных бумажек: от фантиков конфет, старых упаковок жвачки до невыброшенных чеков из супермаркетов, где он всегда берет только газировку или энергетик. он сам не знает, куда он идет, да и все равно ему, честно говоря. ему нужно успокоиться, перестать хотеть плакать, избавиться от мыслей, таких надоедливых и неприятных. он не собирается делать что-либо грандиозное по типу прогулки с друзьями или катания на скетйборде, как обычно это бывает. это, наверно, выход на пару минут. он прекрасно осознает, что вот-вот грохнется в обморок, упадёт без чувств прямо здесь, на асфальт, от своей голодной диеты, но не собирается сдаваться. если он пошел на риск, то он сделает все, что угодно, чтобы оправдать его; если процент выигрыша хотя бы на один процент меньше, чем вероятность проигрыша, то он приложит все усилия, чтобы победа была на его стороне. он обязательно ухватит удачу и свой шанс за хвост, не позволит им покинуть его. он будет бороться за свое эгоистичное желание саморазрушения, даже если будет полностью осознавать и с самого начала знать, что оно не его собственное, и баджи не планирует никого встречать, не планирует с кем-либо разговаривать, беседовать сегодня, и это «не планирует» скорее негативное, нежели нейтральное или неуверенное. он не планирует этого потому, что не хочет, чтобы хоть кто-то, кроме его матери, видел его в таком состоянии. для всех он идеальный, всегда в хорошем настроении парень, друг, приятель и знакомый, а перед ней он позорился уже несчетное количество раз и поэтому ему все равно. чтобы замаскироваться он напяливает на свое лицо маску — она не выдаст покусанные губы, что до сих пор кровоточат, частично скроет большие темные пятна под глазами и просто-напросто не даст большинству опознать его.       он чувствует, что его энергия на исходе, что ее все меньше и меньше, и что эта маленькая прогулка, вероятно, намного сократит ее, но он также понимает, что если он прямо сейчас у себя дома расплачется, не выдержав, то она уменьшится троекратно, претерпит большие потери, чем это может быть. он надел свою лучшую одежду, чтобы даже если кто-то его и увидел, то не понял, насколько он сильно похудел. но это не совсем правда — просто он уже настолько перестал воспринимать себя как-либо, что даже дома не может позволить себе быть «некрасивым». для него быть домашним, уютным, милым — верх порока, который может существовать вообще. он всегда «уличный», всегда слишком «ухоженный», всегда находится в некоем напряжении — может быть, поэтому чифую бывает с ним некомфортно? конечно, такое возникает очень редко, к тому же в малейшем количестве, поскольку он пытается отбросить такие разрушительные мысли от себя, обвиняя себя в излишней подозрительности по отношению к своему парню. он понимает, что баджи таковое обидело бы со стопроцентной вероятностью и что знать об этом ему не стоит, но его поражала его боязнь показать себя обыденным, и из факта вежливости он молчал.       чифую, естественно, чувствовал, что с кейске творится что-то неладное и поэтому извечно старался сделать все, что в его силах, чтобы помочь ему, чтобы обеспечить ему полный комфорт, уют и безопасность рядом с собой, но это, кажется, лишь настораживало самого кейске изнутри — снаружи этого он, конечно же, не покажет. потому что тоже боится обидеть матсуно. он думает, что чифую специально это делает, чтобы тот не переставал помогать ему с уроками, приносить всякие подарки, сладости и гулять с ним в любое время. он думал, что у чифую есть плохие мысли, что, может быть, он это делает для прикрытия себя, поскольку на самом деле изменяет ему или хочет, планирует изменить, ударить ножом в спину. баджи пытался выяснить являются ли его предположения и догадки правдивыми, однако тщетно, безуспешно — когда матсуно говорит, что после школы погулять не сможет из-за дополнительных занятий или звонков матери, он не обманывал и сразу шел домой или же к репетитору, а по телефону и вправду разговаривал лишь с матерью, а не с кем-либо еще: кейске внимательно вслушивался в отдаленный голос из трубки, когда чифую брал ее при нем и делал вывод, что это женский голос, недовольным тоном просящий вернуться домой быстрее; он следил за ним, когда тот выходил из школы раньше него, он жертвовал каким-либо уроком и наблюдал, незаметно шел за ним по пятам, чтобы убедиться в том, что тот направляется к учебному центру, а не к кому-то домой или к себе. он всегда хотел быть убежденным в том, что чифую ему не изменяет, что он его не избегает, что он его до сих пор любит и не собирается бросать. матсуно же об этом никак не подозревал, он видел лишь ту сторону его ментальных болячек, где кейске был не преследователем, ослепленным своим эгоистичным желанием получить огромную любовь, а являлся травмированным, хрупким мальчиком, который жертвует собой ради других, плачет ночами и не может разжевать до конца еду, которую положил себе в рот. но на деле баджи мог быть и тем, и тем. у него это очень хорошо получалось.       помимо такой, немного негативной всесторонней развитости, у него была и положительная, связанная с учебой. лето после седьмого класса поменяло все кардинально: родители заставили его заниматься по всем предметам, не оставили ему свободного времени, записав на разного рода дополнительные уроки. его друзья с ним поссорились ни с того ни с сего, когда узнали о решении его родителей, не пожелав никак изменить свое мнение, отношение и позицию, а говоря еще проще, то они просто заменили его совершенно другим парнем, ибо тот был куда шустрее и веселее по сравнению с баджи. ему пришлось тяжело, однако мать его заверила, что он все равно переведется в другой класс, что будет учиться с другой смены, где у него появятся другие друзья и что терпеть, возможно, насмешки с их стороны ему не придется. он послушал ее, он доверился ей и продолжил заниматься, ведь больше ничего не остаётся — он наедине с учебой, никаких тебе тут друзей. это был единственный выход, единственная возможность найти хотя бы малое развлечение. отсутствие нормального отдыха и потеря друзей повлияли на его моральное состояние очень и очень плохим образом, породив не только небывалую агрессивность и плаксивость, но и ухудшение отношений с родителями. баджи начал понимать, что их теперь ничего, кроме его аттестата и оценок не волнует, и пришлось с этим как-то мириться, но осуществить это было чрезвычайно трудно, поскольку переход из одного состояния в другое был слишком резким, абсолютно не плавным. он сразу почувствовал невероятную брошенность, тяжесть. для еще невыросшего ребенка, едва подростка это было слишком. июнь, июль, август пролетели как ни в чем не бывало, как будто их, таких веселых, приятных и жарких и не было, ведь он просидел все свои дни в помещении с кондиционером, при вечных двадцати градусах; у него после мая сразу пошел сентябрь — и сам весь тоже непонятный, странный, мутный, сонный, в течение которого он кое-как нашел нового, единственного знакомого — чифую.       тут у баджи в наушниках заиграла другая песня, прозвучала строка «любовь — это риск», с чем он в тысячный раз мысленно согласился. любовь — это риск, который около года назад он выиграл, потому что как обычно действовал по своему принципу «вижу цель — не вижу препятствий». он захотел добиться его расположения, поэтому он и сделал это. когда он понял, что влюбился в матсуно, то сразу же стал делать все, чтобы он стал его парнем. да, поначалу осознание своей любви его сильно напугало, ведь это значило, что он совершенно другой, отдельный, отличный от подавляющего большинства общества, а реакция у этого большинства на таковое всегда непредсказуемая. он думал о себе очень много, думал о чифую, думал о том, как же ему правильно об этом сказать, сказать так, чтобы он не отрекся от него впоследствии, чтобы он не разозлился, а еще более ценной задачей для него было узнать совпадают ли они, их ориентации. это тоже подкосило состояние баджи, сделало ему хуже и усилило желание покончить с жизнью, чтобы не расхлебывать всю заваренную им кашу. он думал, что если удача ему все-таки подвернется и матсуно отреагирует на каминг-аут нормально, то полдела уже будет совершено; а если нет, то лучше будет перестать с таким, как он, общаться, ведь он может его опозорить сильнее, рассказав, к примеру, своим одноклассникам или его одноклассникам, пускай они и учатся в разных классах, — тогда чифую был семиклассником, в то время как баджи перешел на класс старше, — мог поведать об этом кому-либо из его родителей, после чего они, вероятно, не пощадили бы его. разные варианты подставы могут быть, и спустя множество времени раздумий, пропустив через себя тонны мыслей, кейске пришел к тому, что лучше всего будет спросить у матсуно как он относится к подобным людям, и в конце добавить, что он давно хотел с ним эту тему обсудить, поскольку это весьма интересно. конечно, у баджи это получилось, и чифую отнесся ко всем и всему с пониманием, почувствовал себя с другом еще более комфортно, потому что тот поднял эту тему раньше него, открылся ему настолько, что совершил каминг-аут в тот же момент. «я бисексуал» — сказал он, немного смутившись сразу же после этого. он наверняка подумал: «а не сказал ли я лишнего ему?», но баджи обнял его, сказав, что он тоже и что словно у него груз с плеч упал, но признаться в своих чувствах к этому парню он пока не осмелился: все-таки еще нужно было подумать над тем, точно ли это была влюбленность…       ну и, собственно, девятый класс, когда он и нашел ту самую песню, все за него решил. именно она мотивировала его собраться со всеми силами и наконец рассказать об этой тайне чифую. возможно, боязнь баджи признаться обуславливалась еще и тем, что на тот момент матсуно был его единственным другом, близким человеком, тем, кому он открылся и мог бы довериться, что никого рядом больше не было и личность его была более интровертная, нежели экстравертная… чифую согласился на отношения. двадцать второе сентября стало его любимым днем в году, сместив день рождения.       и вот теперь, год с лишним спустя, баджи предстал перед нами человеком с совершенно другой наружностью, но все теми же сложностями внутри. все еще преследовавшие его шрамы, все еще преследовавшие его мысли о том, что легче умереть, чем опять стараться оправдать надежды и ожидания родителей, учителей, друзей и прочих — все они никуда не делись, они все еще были при нем. как жаль, не правда ли? а вот баджи не было жаль. абсолютно. ему не было жаль ни себя, ни свое тело, ни свое моральное состояние, решительно ничего! ему было жаль лишь тех, кто требовал от него что-то, тех, кто надеялся на то, что он вновь успешно выполнит поставленную ему задачу, тогда как он опять, по его мнению, проваливался. как вы уже догадываетесь, это сущая неправда. кейске не сдавал своих позиций, не переставал быть все тем же трудягой, делал все, чтобы быть первым. для него не существовало второго или третьего места — есть только первое, а если он опустится ниже или, что хуже, вообще не займет никакого места, то это будет самый настоящий позор истерического характера, что ни за что не закончится. кейске умрет сам, но сделает все идеально. у него нет права на ошибку, он должен сделать это, он обязан, обязан, обязан! честно признаться, он иногда сам не понимает, кому и как он обязан — кажется, он сам себя накрутил, сам себя обязал перед собой и теперь не может разрушить цепь, не может остановить этот замкнутый круг боли и ужаса, который сам и создал. он всегда винит себя, даже если дело и не в нем, он всегда делает вид, словно все зависело от него и эта привычка настолько стала ярко проецироваться на нем и его личности, что стала проявляться в реальности: он брал всю ответственность за какие-либо проекты и групповые работы на себя, потому что просто не мог позволить другим за него решать, разрабатывать план, который ему не понравится. он осознавал, что люди так начали им пользоваться, что они поняли, что им легче взвалить всю работу на него как груз на вьючное животное, и хотел всячески перестать так делать, ведь таковое горькое понимание жизни делало ему хуже, но не мог: желание всегда все контролировать брало верх и он, бросая свои искренние желания, со всех ног мчался занять лидирующую позицию, пускай она и могла быть ему не в плюс, не в радость.       и теперь он хотел подумать о чифую. он очень был сосредоточен, чтобы подумать о нем, ведь он его единственная радость среди беспросветно грустных, загруженных дней. порой ему не хватало его ласки, потому что не хватало времени, чтобы наведаться к нему домой или наоборот, пригласить к себе; не хватало нежности и поцелуев, которыми они втайне ото всех одаривали друг друга. он правда любил его, хотя и преследовал, не доверял частично, временами беспричинно обижался на него. он обожал чифую, просто обожал его, не представлял своей жизни без него, думал, что его жизнь будет не такой значимой, не такой веселой, красивой, прекрасной без него. он умалял все свои достижения, приписывая большинство чифую, говоря, что «вот если бы он не он!». он был прав так-то, поскольку матсуно предотвратил его попытку самоубийства, отговорил от непоправимого поступка, но все дальше последовавшее за этим, не принадлежало его другу лично; все, чего кейске достиг, было сотворено его руками, но он продолжал считать, что именно матсуно должен быть обладателем всех этих привилегий и успехов — «если бы не он, то я бы не был тем, кем я являюсь сейчас. если бы не он, меня бы сейчас не было. если бы не он, я бы умер. если бы не его умение мотивировать меня, вдохновлять, воодушевлять, не его извечное стремление помочь мне, то я бы остался тем, кем я был год назад — все так же, как и прежде закрытым, холодным, невзрачным ублюдком без понятия победы. все, чего я добился, все, чего я достиг — все это заслуги матсуно, а не мои личные. я должен преклоняться перед ним»       любимый вид буллинга и абьюза баджи был газлайтинг, ведь это так удобно — удобно показать всем видом, что все не так, что все плохо, игнорировать человека, показательно отворачиваться и избегать, молчать в его присутствии, односложно и сухо, неохотно отвечать, а затем, когда объект, на который и была с самого начала направлена вся эта ненависть, задаст вопрос: «что случилось? ты обижен? на что ты обижен?», ответить, что «ничего, вообще-то, не случилось. я в нормальном, совершенно обычном расположении духа, а ты все это придумал». это было очень удобно, до жути приятно видеть, как человек ломается, ломает свою голову, размышляет, долго и усердно думает, возможно, мучается от чувства вины, самостоятельно идет на контакт и пытается сам все уладить. баджи просто обожал этот прием, ведь ему самому ничего не приходилось делать — ему не приходилось извиняться, думать над своим поведением, стараться измениться, поразмышлять над последствиями своих грубых действий или слов: он мог спокойно убедить себя в том, что с его стороны не было ничего плохого, что он ничего такого не сделал, что это именно все вокруг пытаются всегда его обидеть, что проблемы в нем нет. конечно, порой проскакивали мысли о том, что он, может быть, тоже виноват в конфликте, но гордость и самолюбие, объединившись, безжалостно душили их, отказывали в праве на жизнь. да, кейске, бывало, обижался на чифую без всякой на то видимой причины; например, мог обидеться на то, что чифую себя плохо чувствует физически, отчего не согласен идти гулять или приходить к нему домой, или на то, что у него не было времени или он забыл ответить на сообщение. он обожал чифую и в особенности обожал обижаться на него, ведь тогда он не игнорировал его, по его же мнению, он начинал его ценить больше, чем раньше и начинал извиняться, дарить подарки, проводить с ним больше времени, чем обычно. и в то же время кейске не считал себя обидчивым.       баджи присел на скамейку, потому что почувствовал, как сильно его косит в разные стороны и что он еле передвигается, еле переставляет свои ноги, почувствовал тяжесть своего дыхания в одышке, в головокружении. в глазах частично потемнело, но это не так уж и страшно, так как подобное всегда бывало, когда он садился на «радикальную» диету в лице тотального голодания, а говоря еще точнее, то не могло не сопровождать ее. он откинул свою голову чуть назад, как только сел, чтобы привести самого же себя в чувства, но это, кажется, мало чем помогло, поскольку он наоборот, ощутил нарастание боли и стремительное развитие темноты в глазах большими, крупными пятнами. он раскинул руки по спинке скамейки довольно грузно, тяжело, пытался закинуть одну ногу на другую, однако ничего не вышло, ибо они были словно ватные, по ним бегало пятьсот миллионов маленьких иголок… но ничего! он это переживет — да, конечно, он это уж точно сможет пережить. он это переживет так же легко, как переживал ровно такие же моменты до этого. вероятно, лучше было бы поесть прямо сейчас, полностью послав к черту весь этот режим, диету, новый рекорд. да, сто семидесятый час голодания это, наверное, круто, но уж точно не сейчас, не тогда, когда ему откровенно плохо.       он не ел седьмые сутки, а все ради красоты, ради того, чтобы выглядеть на все сто, а то и двести. в последний раз он спал около пяти дней назад, а все потому, что голод, расщепляющий, пожирающий его изнутри, не давал ему этого сделать. теперь где он? сидит в непонятном месте, готовый помереть через секунду, а то и меньше. раньше у него бывал похожий опыт, когда он не ел около недели, но на этот раз он решил сделать куда хуже, отказавшись даже от питья воды. посмотрите на то, какой он жалкий, посмотрите на то, насколько низко он опустился в погоне за внешней красотой, простой физической оболочкой, которая может скрывать даже самую отвратительную гниль, которая может герметично покрывать даже самый мерзкий запах неприятной личности человека. посмотрите, насколько он сильно ненавидит себя! именно таких презирают больше всего, разве не так? посмотрите на то, что от него осталось! он готов умереть, он вот-вот умрет! — прости, чифую… что не смог быть тем, кто мог бы тебя обезопасить от всего этого… страшного мира… — неужели он смог раскрыть свой рот и хоть что-то прошептать? неужели это его последние, прощальные слова? — простите, мама с папой, что не смог оправдать ваших ожиданий… ваших вложений в меня… абсолютно любых: начиная моральными и заканчивая денежными… я правда… правда старался! но не смог… — таковым было его послание родителям, после чего он резко замолчал, вероятно, осмысляя сказанное.       из его глаз брызнули слёзы, но они не были признаком успокоения: — боже, простите все! — охрипшим, едва слышным голосом пытался воскликнуть, закричать он. — простите, что не смог оправдать ваших ожиданий! я хотел как лучше, я серьезно! я действительно хотел сделать лишь лучше!       его маленькое, исхудавшее, уродливое тело напряженно затряслось как листья молодого деревца при легком дуновении ветра. он в неистовом порыве закашлялся, поскольку извечные разговоры утомили его рот и окончательно обезвожили. наушники спали с его головы и ударились об асфальт. грудь беспокойно и судорожно вздымалась.       кажется, это конец; в постепенно наставшей темноте ночи его никто не заметит, но с первыми лучами солнца все изменится. его обнаружат, оцепенеют от страха, побоятся приблизиться к нему, сразу же вызовут полицию и скорую, попытаются отгородить детей от такого зрелища. подростки, доигрывающие последний тайм на футбольном поле, тоже не придадут спящему человеку никакого значения: ну, подумаешь, уснул — с кем не бывает! наутро проснётся, не поймёт сначала где находится, и уж потом оклемается и уйдёт. район-то тихий достаточно и спокойный, никто за несколько часов его не зарубит, не застрелит, не задушит…