Дела вожатские

На следующий день, после завтрака, когда у всех было немного времени на то, чтобы прибраться в комнатах, к Кэйе подбежала явно смущенная Анна, и сразу же зашептала: — Пожалуйста, никому ничего не говори, потому что эти идиотки, особенно девочки из моей комнаты, обязательно начнут меня дразнить, но Беннет — друг, и я не могу не пойти к нему, и просто понимаешь… — Стоп-стоп-стоп, потише, давай мы отойдем, и тогда ты изольешь мне душу. Анна смерила его таким взглядом, каким, должно быть, могла бы убить, если бы он имел осязательную функцию, и вместе с румянцем, которым она так беспомощно заливалась всего пару секунд назад, это выглядело почти очаровательно. Она была такая встревоженная, растрепанная и живая, что Кэйа улыбнулся, чем, кажется, выбил из нее весь дух окончательно. Ее пухлые губки приоткрылись, и она явно вознамерилась горячо возмущаться, но Кэйа похлопал ее по плечу и быстренько потащил ее в их с Эмбер комнату. Эмбер убежала на планерку, так что сейчас они остались здесь совершенно одни. Кэйа с важным видом уселся на своей кровати и вновь улыбнулся растерянно застывшей у порога Анне. Она вздохнула, сжала кулачки и, почти даже зажмурившись, шагнула внутрь. Кэйа ожидал, что она присядет на кровать Эмбер напротив, ведь, как он думал, она изначально собиралась прийти с этим (чем бы ни было то, что она собиралась на него выложить) к Эмбер, но, увы и ах, в ее распоряжении сейчас был всего лишь он, так что ей не оставалось ничего больше, и Анна пришла к нему с накипевшим, но девочка внезапно плюхнулась прямо рядом с ним и доверенно заглянула ему в лицо. — Поклянись, что не станешь шутить об этом до конца смены. — Я клянусь, что не стану шутить об этом до конца смены. Анна наклонилась к нему, и ее брови так забавно сдвинулись, что он едва мог сохранять спокойное выражение лица, чтобы не спугнуть ее. Но, наверное, у него не очень вышло, потому что она тут же отстранилась и выдохнула, затараторив: — И что вообще не станешь шутить об этом! — Я вообще не стану шутить об этом. — И никому не скажешь. — Я никому не скажу. — И что не скажешь даже Николь, Майе и Александре, и… — Она начала перечислять имена всех тех девочек, что жили с ней в одной комнате и так мило подтрунивали над подружкой всякий раз, когда видели рядом с Беннетом. Кэйа уже относительно понимал, к чему все это примкнет и ждал развязки, но поморщился, когда она стала перечислять их всех. Он только подумал, что всех запомнил, но его мозг прямо сейчас перемешал все эти имена между собой и поставил перед фактом: он запутался. — Я никому не скажу, — повторил он ей, выставив перед собой руку в заверяющем жесте, — Анна. После того, как он произнес ее имя, сделав на этом акцент, девочка удивленно захлопала ресницами, а потом хитро заулыбалась, но тактично не указала на эту его черту поведения, пока он также тактично молчал, ожидая, чтобы в следующую секунду Анна, совершенно расслабившись, наконец, сказала: — Хорошо. Она вдруг спрыгнула с кровати, будто ее жизненная энергия выплеснулась за края в этот самый момент, и солнечный зайчик, сидевший в ней, неожиданно решил: хватит сидеть в тени. Она нерешительно мялась, но в зелени ее глаз проблескивало что-то такое решительное, что сочеталось с ее плотно сжатыми губами именно так, как если бы ее хотелось слушать. Да. Ее хотелось слушать. И Анна, незаметно для себя то качаясь на носочках своих прелестных балеток взад-вперед, то шагая чуть в сторону, то вовсе начиная немного подпрыгивать таким образом, что казалось, будто она все еще мнется, качаясь на носках, начала: — Я просто должна сходить к Беннету, понимаешь? Я смотрела приемные часы, на дверях медпункта написано. Я взяла из столовой немного оладушек для него, сегодня же всем давали добавки, помнишь? Я не стала брать себе, он так их хотел, но они испортятся, если я не отнесу сегодня, а время уже уходит, и нужно сейчас, но, пожалуйста, не мог бы ты сходить со мной, потому что я не хочу, чтобы кто-то из девочек стал меня подкалывать, и потому, что одну меня туда не пустят… Вот. В конце своей речи она глубоко вздохнула, улыбнулась краешками губ и встала на месте, вытянувшись по струнке. Она выглядела почти гордой — должно быть, тем, что все же смогла изложить свою мысль так, как хотела, хотя бы приблизительно. Кэйа, ожидавший именно этого, просто усмехнулся, выслушав все, что она хотела донести до него, и: — Ну пойдем, чудо ты. — Ты только что помнил мое имя! — Вся тактичность Анны куда-то испарилась. — Извиняй, уже забыл. Напомни, как тебя?.. — Это так ужасно, ты же вожатый, как ты можешь не помнить имен своих воспитанников? — Ее голос стал громким и в нем зазвенел какой-то прежний колокольчик непоколебимой уверенности. — Я вот слышала, что запомнив имя человека, ты к нему привяжешься, но ты же педагог, ты должен любить всех детей, а ты даже не помнишь наших имен, значит, ты никогда не любил нас по-настоящему?.. После этого Анна еще о чем-то возмущенно щебетала, но Кэйа не слушал. Этот вопрос был столько же забавным, сколько грустным, и… он немного вгонял его в растерянность. Или не немного. Просто это казалось одним из случайно брошенных детьми взрослых суждений, которые сами взрослые боялись прямо говорить. Даже будучи почти взрослыми сами по себе, эти дети, имея более прямое, неизломанное жизнью восприятие и понимание мира, иногда заявляли о чем-то с такой прямотой и точностью, что Кэйа понемногу разбирался в себе, слушая их умозаключения. Это было интересно. Это было то, что он любил в детях. Он приложил палец к губам и сказал: — Кто знает… Анна подпрыгнула, замерев на месте и обернулась к нему, раздраженная бестия. — Что? — Ну, жизнь сложная штука и на самом деле у меня нет никакого опыта, но я всегда был уверен, что любовь не кроется в имени. Ты можешь любить лицо, привычки, чувства, все, что есть в человеке, все, что наполняет его, и без имени. Имена — это то, что придумали сами люди. Однажды родители или кто-то еще дали тебе имя, да? Ну так вот. Но ты же можешь сам придумать имя своей любви, правда? Вот если я назову свою любовь «солнце», в чем я буду не прав? Ведь если это и впрямь моя любовь, значит, она приносит свет в мою жизнь? И почему это нельзя считать именем? — Пока он говорил это, перед внутренним взором Кэйи пронесся хрупкий, будто склеенный из меда и стекла образ, но это было так быстро, что он не успел ухватиться даже за эту мысль, и не понял, чей он был. — Да разве же это имя?.. — Непонятливо спросила Анна. — Еще какое имя. Самое значимое. Если я называю человека по-другому, не его именем, придумав для него свое, м-м… название, значит ли это, что я придал этому человеку особое место в своей жизни? — Теперь это больше походило на драматичный монолог душевнобольного. И, боже, он высказывался ребенку. — Такое, что решил назвать его по-своему, что дал ему собственное имя. Такое, какое, как мне кажется, нежнее всего бы описывало его, да? Я всегда думал, что да. Анна смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она снова зашагала дальше, но теперь выглядела глубоко задумчивой. — Кэйа, — через время позвала она. — М? — Ты буквально называешь весь наш отряд «своими пирожочками». — Ну да. Анна снова остановилась. Они были уже у дверей медпункта. Одна ее бровь поползла вверх, эмоции медленно сменялись на ее лице. — Ты… Дети в твоей жизни — все равно, что пирожки? Кэйа искренне не понимал, почему ее голос звучал так обвиняюще и ответил совершенно серьезно: — Но что может быть лучше пирожков? Анна на секунду так и замерла с открытым ртом и растерянным выражением на лице, а потом громко расхохоталась.

***

Кэйа справился о здоровье Беннета и бросил пару шуток прежде, чем понял, что неловкость скоро затопит Анну полностью, и она неминуемо согнется под ее тяжестью, и поспешил ретироваться за дверь, заметив, как отчаянно раскраснелся Беннет, увидев заходящую к нему Анну. Она зашуршала пакетиком с оладушками (полевые условия, что ж делать), когда Кэйа закрывал дверь, тут же оказываясь лицом к лицу с Эмбер. Она стояла перед ним, встревоженная, с собранными без расчески волосами, выбившимися по краям из хвоста так, что она была похожа на взъерошенного воробушка. Немного злая, немного смущенная, немного расстроенная и очень обеспокоенная, ее ресницы подрагивали, Эмбер все время закусывал нижнюю губу. — Эм, привет? — Кэйа засмеялся. — С Анной все хорошо? — Что? А, да, а чего такое? Эмбер облегченно вздохнула, и то, как ее плечи при этом расслабленно опустились, выглядело так умиротворенно… Потому что это было ее привычкой. Когда она волновалась, она всегда напрягалась, и из-за этого немного наклонялась чуть вправо, будто слева от нее находилось что-то, что незримо одолевало ее, так что когда это волнение отпускало ее, она выпрямлялась также — правое плечо ее вставало на место, и она делала так еще с того момента, как была совсем девчонкой. Эмбер заговорила снова: — Просто я пришла с планерки, и ко мне подбежала Мия. Сказала, что волнуется за Анну, потому что ты повел ее куда-то, а она подсмотрела и увидела, что в медпункт, вот и… — Гм, ясно. А вы никому не распространялись об этом? — Нет, Мия никому ничего не говорила… А что? Волнуешься за нее? — Поддела она. Этот игривый огонек в ее глазах придавал ей живости. Даже цвет ее лица будто становился еще более здоровым. — Я волнуюсь за всех этих спиногрызов, — заявил он, удивив ее. Точно так же, как и Анну до этого. Кэйу это позабавило. Но он не был бы собой, если бы не захотел увидеть и обратную реакцию приятного неузнавания в нем, поэтому: — Потому что за каждого мне регулярно прилетает, — добавил он. Эмбер шутливо стукнула его кулаком в плечо. — Дурак. Помолчали. Кэйа замечал, что Эмбер стала вести себя с ним более скованно, становясь похожей на ту маленькую девчонку, какой она была, еще чаще, чем раньше, за последний день. Кэйа же молча наблюдал за тем, как будет меняться ее поведение, ощущая себя почти что злобным гением, с темным прошлым и безумием во взгляде. Ну ладно, может, без последнего пункта. По-хорошему, надо было бы сказать, что без двух, но он не был уверен… просто не был уверен, как вообще это называть. В любом случае, как не странно, стыдно ему за свое это наблюдение не было, хотя он никогда не считал эксперименты над чем-либо живым хорошим занятием. — Значит, вы пришли навестить Беннета, да? — спросила Эмбер, погодя. — Да, точно. — Ясно. — Ага. Помолчали снова. Они дождались, когда Анна выйдет из палаты изолятора, и, попрощавшись с Беннетом, пошли к отряду, готовиться к вечернему мероприятию. Эмбер уже находчиво шептала Анне что-то о том, что вечерком та могла бы занести Беннету пару книг, ведь ему там, должно быть, безумно скучно… Кэйа улыбнулся, но не стал подслушивать.

***

Вечером они сидели с Эмбер на кроватях у себя в комнате, вырезая буквы для гирлянды из слов поддержки для девочек, выступающих завтра на конкурсе, и доедали конфеты, оставшиеся после полдника на столах младших отрядов. Сегодняшний день был относительно спокойным и кончался так же. Эмбер была уже в пижаме, причесанная и умытая, она выглядела очень уютно и безмятежно, когда улыбалась, вырезая зеленое «Н». Когда она слегка приоткрыла рот, высунув язык, Кэйа, сдерживая смех и скрывая то, что уже приличное время он не вырезал прилежно, как она, свою оранжевую «Р», а откровенно пялился на нее (ничего такого, всего лишь прелестное выражение ее лица, трогательно прикрытые ресницы и ямочка на правой щеке), заявил: — Ну, вот так работать в тишине довольно скучно. — Правда? А я чувствую такое спокойствие, — сказала Эмбер. — Сегодня такой крутой день! — Ага, и мы поспим на пару часов дольше обычного. — Кэйа зевнул по-царски, аж слезы навернулись. Эмбер захихикала. — Но если тебе скучно… Ты все еще должен мне желание, вообще-то. Эмбер продолжила вырезать и опустила глаза. Она натянуто улыбалась, но ее смущение буквально витало в воздухе. Кэйа усмехнулся. — Мы не спорили на желание. — Я же даже не сказала, что хочу, — она подняла на него взгляд, который, видимо, должен был быть хитро-уверенным, но Кэйа слишком хорошо чувствовал, что она нервничает. Долго она так смотреть на него не смогла и отвела глаза. Рука с зажатыми в ней ножницами дрогнула и замерла в воздухе, немного дрожа. Выглядела Эмбер так, будто уже пожалела о том, что сказала, но отступать она, тем не менее, не собиралась. А Кэйа продолжал свой эксперимент, вытягивая из нее своей улыбкой — с ямочкой на левой щеке, противоположной ей — и молчаливо выжидающим взглядом слова. Больше, больше, что она скажет? А может, сделает? Наконец-то. — Ну и что же ты хочешь? — поддразнил он. — Я хочу, — Эмбер вдохнула. Потом выдохнула. А потом подняла на него глаза. — Один поцелуй. — Что-что? Прости, не услышал, — он откровенно глумился. Щеки Эмбер нещадно краснели, но она выдержала его взгляд. — Поцелуй. Кэйа встал и сделал шаг вперед, не разрывая зрительного контакта. Эмбер сглотнула. Склонившись над ней, он выдохнул ей в губы только: — Ну, раз таково твое желание… Кэйа коснулся своими губами ее. Он стоял над Эмбер, дразня ее разницей в росте даже тогда, когда она просто сидела на кровати. Эмбер выронила ножницы, и те с глухим звяканьем упали на пол. Ее «Н» помялась, когда она подалась вперед к нему, отвечая. Кэйа усмехнулся, отстраняясь: — Я выполнил желание? Эмбер с улыбкой покачала головой и, запустив пальцы в его волосы, снова аккуратно потянула его на себя.