Советские

А у него рыжие волосы. Солнцем поцелованный мальчик, а Рейх хотел так же. У него карие глаза. Личное солнце, для Дитриха. А солнца ему всегда не доставало, как впрочем и всего. Их детство, словно отдельная страница истории, такое эстетично хрупкое, будто ариец вот вот проснётся. И рассыпется в пыль, только хлопни в ладони, их нарисованный мир, на истлевшем картоне. Таком же, как коробка- дом старой бездомной кошки, которую юный пионер пригрел в подвале своего дома. И Дитрих, считал друга той самой опорой, на которую он всегда может положиться. Он был сильный. Его не любили, нет. Единицы следовали за ним, ведомые чистым чувством дружбы, но его уважали. За ним хотелось идти, он был лидером! А это уже дорогого стоит. С ним была такая особая атмосфера… Образцовый пионер, отличник, староста класса, но хулиган, драчун и настоящий шалопай, ворующий алкоголь на семейных застольях. Дитрих мог описать его, как место, старые гаражи, за которыми курил папины папиросы, как звук, расстроенная дворовая гитара, как время: бесконечно. От него невозможно отказаться, но его слишком много. И Дитрих понимает, что однажды, в нём задохнётся. И боже, как же совету нравилось, как Дитрих на него смотрит! А ещё, Союз пахнет старыми книгами. Водкой и сигаретами. — Знаешь, Дит, я хочу перемен. — Прости, я не совсем понимаю, о чём ты говоришь. — Твоё сердце, не требует изменений? — Нет. — А я это чувствую. В каждом вздохе и в сердце, в пульсации вен… Перемен я жду, перемен…— И немец как всегда проникся речью. — Ты невероятный. — Чего? — Я всегда хотел сказать… Ты невероятный, сильный и светлый, ты как солнце! Мне кажется, я тебя люблю.— Листья пронесло ветром над их головами, всё это исчезло. Союз проснулся. Они говорили обо всём на свете, они обещали друг другу верность и тайны, что известны только им! И вот, они дошли до того, что им нечего больше сказать. — Генерал, что прикажете делать? — Начать операцию, по освобождению Ленинграда. По загорелой щеке прокатилась слеза. *** — Эй, Герман! — Здравствуйте, Россия. — Ты чего здесь? — Навещаю могилу отца. — А моего хоронят. —Что бы ты мог сказать о своём? — Его никто не убивал, он тихо умер сам… — Бледен был и мал… — Но рвался к небесам.— Сказали они в унисон, на одном дыхании.