Ход

Кабинет. Ректорский. Разумеется, из правильных форм, в тисках голых стен, с тяжелым деревянным столом напротив окна. Пустой стол в пустом кабинете: все убрано в ящики, запертые на ключ и прочное заклинание. Можно не пытаться открыть, не зная шифра и не умея сладить с острым словом леди Корв. — Замечательно, ректор говорила, что вы явитесь. Девчушка, совсем недавно окончившая обучение, выплывает из тени, легко с этой тенью слившись. Дальняя родственница Райры Корв, с разбавленной кровью и чуть менее уродливым лицом, но сохранившая нос-клюв, прозвище с отсылкой к гербу, и темные волосы — каштан, если присматриваться в солнечный день. Сорока. За то, что любит цацки, сплетни и носится как угорелая. Крыс цокает языком, втягивает холодный воздух, щурит маленькие глазки, подбирая слова. Он проиграет ей, если будет играть честно: девчушка не глупа, раз Ворона подпустила ее ближе, и, ожидаемо, гениальна по праву рождения. — Лорд Как-Вас-Там, — Сорока натягивает магию как тетиву тисового лука, — уходите. Стрела заклинания наготове, ей нужно только добавить один слог, один звук, который, пронесшись свистом по кабинету, врежется Крысу в ухо и выльется кровью. Не злить ее — гнев вороньих выродков никогда не обходился дешево. — Спокойно, младшая леди Корв, спокойно, — а голос дрожит, колышется, готовый сорваться и упасть бесполезными звуками. Нельзя. — Я всего лишь… — Хотели стащить наработки, правда? Что ж, держу в курсе, вы ничего не сможете забрать. Она ослабила хватку, воздух поредел, стал пригоден для дыхания, и Крыс пользуется этой возможностью, пока в груди и горле не начинает колоть. Говорит, промаргиваясь: — Вам не надоело быть на побегушках? — Вам не надоело меня выводить? Манипулировать не получалось ни у кого, ни у одного мага разума, шьющего без иглы, а он, полубездарный лекарь, пытается надавить на то, что никогда не болело. Быть при Райре — быть выше многих, быть признанной и сильной, учиться у гения и колдовать каждую секунду времени. Крыс знал, что проиграет девчонке, знал, что его заметят, но все равно пошел, потому что так сказали. Попытка номер два срывается шипением гремучей змеи, переходит в стук клюва о дерево. Крыс не умеет шить ниткой, поэтому раны, которых касался он, всегда напоминали о себе белесыми полосками шрамов. Ровных — спасибо и на этом. Сорока смеется — и его нитка сгорает в этом смехе, капая на загривок горячей смолой — ужасная иллюзия, получившаяся непроизвольно. Ученица Райры сильна и умна, будет достойной преемницей, но Крысу до неприличного интересно, на что же способна тогда Райра? Или это он такой бездарь? — Кто-то хорошо постарался, чтобы леди Корв взяла вас ассистентом в лазарет. — Сорока давит, хоть и не маг разума, ломает, хоть и не лекарь, разрушает вспышками, хоть и не боец. Крыс сгибается под весом ее слов, падает на колени, упирается ладонями в холодный пол. — Дефицит кадров был не настолько велик, чтобы брать всех подряд. Крыс слышит стук каблуков с металлическими набойками — все Корвы любят металл, все Сороки любят блестящее, — силится не терять сознание и копит энергию для одного прыжка, одного импульса, одного нечестного хода — крысам и не положено ходить честно. Девчушка должна оступиться. Все Корвы оступаются, и это дорого им стоит. Дальше — смазанная картина, различимая только по краскам. Коричневый — пол, в который Крыс клюет носом. Черный — одежда Сороки, пестрящая яркими металлическими цепочками. К цепочкам добавляется нож. В ногу. Крыс успевает всадить лезвие до того, как девчонка закончит нашептывать заклинание. Крыс успевает еще и подняться, выровнять дыхание, заметить алым растекающуюся кровь, заметить, что коричневый пол темнеет, как темнеет у него перед глазами. Сорока втягивает длинным носом воздух, облизывает губы и смотрит на Крыса, как на худшее в мире создание. Колдовство крепчает, сжимается в тиски кругом головы, груди, горла. Крыс хрипит: — Дура! Себя спа… — Не спасу, — выплевывает Сорока, борясь с ядом. Каждое слово оборачивается змеей для них обоих, впивается в кожу, ломает кости. Девчонка не создаст ни огня, ни дыма, ни воды, ни пара, ее не хватит на сильные чары, но слабые — то, что Корвы называли слабым, — выворачивают Крыса наизнанку. Но нож был смазан ядом щедро, а Корвов часто брали отравлениями. Когда Сорока делает последний выдох, Крыс впервые вдыхает. И понимает, что девчонка была права: он все равно ничего не сможет забрать.