. . .
3 декабря 2022 г., 00:37
Ванитасу восемнадцать, и в сердце его цветут незабудки. Они же, прокля́тые, лезут отовсюду, откуда могут: ими он кашляет, их ощущает меж прядей волос, чувствует где-то под кожей. Ванитас знает: они не остановятся, пока не погубят его. Такова плата. Плата за силу.
Ему рассказывают про людей, чьё тело любовь может разрушить, а затем исцелить: они тоже откашливаются цветами, и в венах их тоже цветы, и в лёгких, и в сердце, и в коже. Вот только его цветы не любовью порождены; напротив — ненавистью, жаждой мести. Связью с Голубой луной, которую не уничтожить, не разорвать, которой поздно уже пытаться сопротивляться.
Заключённый не по его воле, но с его согласия договор — тому виной; следствием — торжественное, почти чарующее саморазрушение. Ванитас хочет придать каждому своему действию как можно больше смысла — неосознанно, но так очевидно кричит заветное «не забывайте меня», цветами незабудок втравливаясь в сознания так, как эти самые цветы втравлены в его тело.
И даже, в общем-то, не то чтобы сильно всему этому огорчается — старается мысли о том отогнать подальше и одновременно с тем действительность как она есть принять. Такова жизнь, такова судьба. Он делает всё, на что способен, силясь не думать о том, что в будущем его ждёт. Надежд на спасение он уж не ищет.
Не ищет — а оно приходит, спасение это, в лице единственного в мире существа, на то способного. Ведь Архивисту, Ванитас ещё давно знает, под силу проклятие снять — себе забрать, взамен вечность отдав.
Архивист. К нему Ванитас приглядывается придирчиво поначалу, недоверчиво даже. Доверяется — как-то сам собой, сам того не ожидавший прежде. Во взоре его, Архивиста, кажется, цветут астры, но на недуг это не похоже — просто звездоликими цветками сияет яркий фиолетовый, в аэгисе искрящийся и разгорающийся ещё прежнего жарче. Ванитаса тянет к нему — необъяснимо и неотвратимо.
А этот Архивист, Ной, — Ванитас и сам не понимает, в какой момент перестаёт для себя именовать его так, обращаясь теперь даже в мыслях исключительно по звучному, звонкому, светлому имени, — так и желает рядом быть, все тайны разгадать, компанию составить на пути неизвестно куда и неизвестно зачем. Ной задаёт кучу вопросов, но как бы оставляет за ним право воздерживаться от ответа: Ванитасу почему-то спокойно, и нет ощущения, что в душу лезут, какое бывает обычно. Ной порой надоедлив и раздражающ, он шумный и энергичный, его всегда слишком много, — но потому же столь много жизни ощущается в нём, что Ванитас, как бы ни изображал недовольства, не может просто испытывать к нему оного на самом деле.
— Смотри, Ванитас, там продают эти занятные штуки! А в том кафе, интересно, можно будет заказать тарт-татен?.. Смотри, смотри, во-о-он там чёрный кот, у него глаза ещё синие — совсем как ты! А может быть, это кошка?.. Подойдём поближе! — Они просто идут по городу, но Ной, похоже, единственный видит в этой шумной и суетливой столице столько раздолья, повод для радости и удивленья на каждом углу подмечая. И глаза его светятся счастьем — звёзды-астры, пестрящие искренностью и светом. Свои Ванитас закатывает, усмехаясь, но стоит тому отвернуться, как он ловит себя на том, что не может перестать улыбаться.
И так проходит день за днём — все препятствия кажутся преодолимыми, все проблемы запросто решаются. Рядом с Ноем Ванитасу так легко — точно только его не хватало в жизни. Он, Ванитас, этой мысли противится поначалу, но затем признаёт хотя бы для себя самого, что нет никакого смысла очевидное отрицать пытаться.
Тогда же — решает для себя: нет, ни за что он не будет использовать именно этого Архивиста. Спастись, погубив его, — разве же будет в таком исходе смысл?..
«Выпьешь моей крови — убью», — говорит ему предупреждающе, угрожающе даже. Этот наивный думает, наверное, что в памяти Ванитас что-то невероятно важное от него скрывает. Пусть думает — так обоим им будет лучше.
— И всё же, откуда эти цветы?.. — недоумевает тот в очередной раз, когда они вечером сидят в номере отеля, что стал роднее любого дома.
И смотрит — настойчиво, безотрывно. Лепестков незабудок, нежных, едва заметных, пальцами касается.
— Ты ведь и сам прекрасно знаешь. Не у меня одного.
— Это из-за любви к Жанне? — продолжает допытываться Ной. — Но разве твои чувства к ней не взаимны? Странно как-то это всё, не так ли?
Ванитас вздыхает.
— Цветы не исчезают, когда находишь взаимность в любви. Лишь разрушать изнутри перестают.
Не лжёт — лишь не договаривает, что к нему то отношения не имеет, что никакими чувствами проклятье Голубой луны не снять.
— Но в нашу первую встречу…
— Давай не будем об этом больше, ладно? — Ванитас вновь его перебивает, закончить не даёт. Знает, изучив его предостаточно, что Ной до истины всенепременно захочет докопаться, однако надеется, что, быть может, хоть на время заставит его утратить к этой самой истине интерес. Наверное, даже получается — ни этим вечером, ни некоторое время затем Ной вопросов на этот счёт не задаёт. Ванитас выдыхает с облегчением: худшую из своих тайн может пока сохранить.
Нужно — всего-то её не раскрыть раньше, чем тело его разрушится окончательно.
А это происходит — метка расползается дальше по телу, цветы незабудок встают поперёк горла; исцелив очередного про́клятого, Ванитас чувствует себя так, точно вот-вот наконец-то освободится — встретит конец свой.
И Ной тоже рядом — сверкают вновь звёздно астровые глаза; сплетаются с его так чертовски нежно пальцы.
— Не… забывай… меня… — Ванитас шепчет, чувствуя, как синим свечением искажается сама суть, пока цветы душат плоть. Страдания души, которую Луна себе забирает, и тела, которое за ненадобностью скоро обратится в прах, в мгновение сходятся воедино.
Но тут воплощается в жизнь худший страх, самое нежеланное предположенье.
— Прости, — тихо звучит где-то рядом. — Я всё знаю.
И клыки тут же впиваются в его шею.
И тьма заволакивает весь мир, накрывая Ванитаса вместе со странным ощущением на грани боли и наслаждения; когда же вновь обретает вокруг всё ясные очертания — лишь безжизненное тело, искрящееся тем же синим, видит Ванитас перед собою. Себя — ощущает живым, как никогда раньше. Ведь жить — значит чувствовать боль; её, нефизическую, душевную, ощущает теперь он слишком явственно, слишком неотвратимо-сильно.
И слёзы сами текут из глаз, и кажется, будто разом всё в мире не то обрело, не то потеряло всякий смысл. Ванитас пока не может ничего осознать — лишь одно крутится, повторяясь будто нарочно, в мыслях:
«Я любил тебя. Не сознавая того — любил».
***
Ванитасу двадцать, и в сердце его пустота, но астры цветут над каменной плитой с надписью «Noé Archiviste de Sade» — именем бессмертного, отдавшего ему вечность. В это тихое место Ванитас приходит часто — слишком часто, пожалуй, но реже не мог бы. Как прожить вечность, что теперь в его распоряжении, — не знает пока, но, наверное, со временем и это, как прочее всё, станет ясным и очевидным. Хочется верить, по крайней мере, в то — но два года прошло, а пока ничего так и не стало, собственно, ни яснее, ни очевиднее. Ведь пока что не может он отпустить — как бы ни старался, нет смысла. Что-то, впрочем, подсказывает ему, что именно с этим не справиться ему и за всю ему теперь отведённую вечность. О, как же он безответственен был и глуп! Подумал, что уж кто-кто, а Ной его точно не обойдёт, его тайны не разгадает… А тому стоило лишь встретить Архивистку, по столь же счастливой — или не очень? — случайности, что и он сам, оставшуюся в этом мире, да узнать у неё страшный секрет, в коем таилась причина, по которой из клана остались лишь они двое: издавна Архивисты снимали проклятье с вампиров Голубой луны, единственным их спасеньем являясь. И он, Ной, тоже не стал исключением. Никогда Ванитасу не простить себя. Никогда не освободиться. А вот живым быть — слишком долго. Впрочем, не смеет он жаловаться: того, кому жизнью он этой обязан, любил слишком сильно.
