Our paradise and our war zone

I'm scared, It feels like you don't care.

Эймонд провел пальцами по планке рубахи от верха до самого конца, выпрямив все складки, и наконец застегнул последнюю пуговицу. Задумчиво взглянул на свое отражение, всмотрелся в свой искалеченный глаз, который заполняла вычурная сапфировая драгоценность. И затем заметил в углу комнаты, сидящего в кресле брата. Все внутри содрогнулось от неожиданности, но виду, конечно, Эймонд не подал. — Для Люцериса наряжаешься, братец? — Какого черта ты тут делаешь? — развернулся и размеренно направился прямо к Эйгону, желая вышвырнуть его за шкирку. Подойдя ближе, парень заметил в руках у Эйгона бутыль с вином; хлебал прямо с горла. Как обычно. Он был навеселе, пьяный, со своими жалкими попытками задеть кого-то сильнее, чем его задела жизнь. В такие моменты Эймонду было его даже жалко, так что насильственные порывы сходили на нет. — Всегда знал, что ты падок на убогих. Сначала наша сестрица, потом... — Я не пад!.. — Ого себе! — Эйгон восторженно и издевательски засмеялся. С кем с кем, а с братом Эймонд всегда держался строже некуда. Для него редкость было видеть хоть какую-то эмоциональность от него, и Эйгон не собирался игнорировать эти драгоценные моменты. — Распалился как, у-у-у. — Пошел вон, — выдохнул и строго приказал Эймонд, собравшись. Но его гость не собирался так просто сдаваться. — Ты думаешь, что я всегда пьяный — и это равносильно быть слепым, тупым и... Я же тоже мужчина, братец. Я побывал со многими. Я знаю, что такое тяга... — У тебя тяга только к спиртному, животное, — с этими словами Эймонд выхватил бутыль из рук брата, надеясь, что так тот пожелает скорее уйти. Можно было, как приманку, кинуть сосуд за дверь, чтобы Эйгон побежал следом. Несмотря на то, что Эймонд уже подошёл к двери с выхваченным сосудом, Эйгон продолжал вальяжно сидеть в кресле, закинув теперь стопу на колено. Старший знал, брата просто так не возьмёшь, сколько с ехидной улыбкой ни сверли взглядом. Эймонд непреклонен и непробиваем. Замкнутый недотрога, мамочкин малыш. И любовь матери — все, что у того имелось, никому больше до него не было дела. Может быть только, кроме Люка. Так братец думал по крайней мере. И Эйгон понимал, насколько для него важно внимание Велариона. Вся его личность формировалась в кипящей злобе, сложенная из ненависти и попыток компенсировать свое уродство превосходством во всех остальных сферах. Плюс подростковая сексуальная неудовлетворенность, ведь братец занимался книжками, а не девками. Эйгон до этого дня думал, что Эймонд пытался отвергающему его обществу доказать что-то. Но утром его вдруг осенило: все это было для бастарда. Кудрявого темноволосого мальчишки с дерзким взглядом, который ощущался острее положенного в контрасте с премилым личиком. Эймонд тут, словно бывшая какая, прихорашивался несколько лет и теперь был просто в нетерпении, как девица, предвкушая встречу со своим лордом Стронгом. О, Эйгон видел все это в его каменном лице и ледяном взгляде, которое порой брату сохранять давалось очень тяжело. Таргариен только жалел, что раньше не понял, почему тот не интересовался женским полом все это время. Кажется, зацикленность на своем мучителе переросла в настоящую болезнь. Лекарства от неё нет все равно, Эймонд неизлечимо болен, так что почему бы не поглумиться? — Ты же понимаешь, что Люк и минуты не посвятил раздумьям о тебе? — ему все ещё было крайне весело. — А ты... — А я? — подхватил Эймонд и запросил продолжение своим самым требовательным взгядом. — А ты его имя во сне выкрикивал. — Ты полоумный?! Эйгон с безумным блеском распахнул глаза и открыл рот в широченной улыбке, подался вперёд, чтобы поближе разглядеть забегавшие глаза брата. Ему было так весело! Как жалок Эймонд, который не понимает, что настолько зациклен на малыше Стронге, что даже не отдает себе отчёт в том, как сильно увяз в этом — вот так запросто может засомневаться в себе, поверить невинной шутке и запаниковать. — Да шучу! — махнул Эйгон рукой и развалился в кресле снова. Ноздри младшего Таргариена расширились. Губы, как всегда, в привычной тонкой полоске ехидной улыбки, которая защищает от всех возможных случайных проявлений прочих эмоций, на которых кто угодно при желании может сыграть. — Как мне тебя спровадить? — Признайся. — В чем? — Ты помешан на Стронге. Даже предельная ненависть это слишком большая честь. Ты, выходит, посвящаешь мыслям о человеке почти все свободное время. Думаешь и анализируешь то, как он поживает, планируешь сделать хуже, чем есть, изучаешь его досконально, чтобы знать сильные и слабые стороны. Нет, это почти такое же сильное чувство, как любовь. Эймонду не близки такие сильные эмоции, он рассуждает здраво и мыслит холоднокровно. Ему надо лишь только подгадать нужный момент и получит свое отмщение. Если получится… в целом, это не так важно. Он уже привык к себе такому. К себе без Люцериса. Ну вот он приезжает и Эймонд с утра завязывает самый аккуратный хвостик в жизни. — Я не питаю к нему теплых чувств, это правда. И мне неприятно его присутствие здесь. Строить какое-то особенное радушие не собираюсь. — Даже ради мамы? — ухмыльнулся Эйгон. — Ты закончил? Старший Таргариен возвращает брату эту фразу, когда без спросу входит в его покои после того, как их уже разогнали по окончании самого весёлого семейного ужина на памяти Эйгона. — О чем ты? — подрывается с постели Эймонд, шокированный очередным нежданным появлением брата. — Выйди вон! — он наконец смог расслабиться и начать дышать глубже, пытаясь собраться с мыслями, улёгся на кровать и прикрыл предплечьем глаза, но пьяный братец решил не давать ему передышки вовсе. — Насмотрелся на годы вперёд. — Задорно произнёс Эйгон и уселся на кровать. — Как глаза только не вытекли. Глаз... — и пьяно хихинул. Эймонд слишком устал и был пристыжен собственной выходкой, ведь не сумел сдержаться, когда так тщательно выстраивал образ неприступной бесстрастной скалы. Тренируемый не меньше, чем боевые навыки, флер безропотной умиротворённости на лице испарился в мгновение, как только он увидел кривую усмешку Стронга. Во дворе, в поединке с Колем, он был уверен в себе, владел ситуацией, словно готовился к этому выступлению всю жизнь. И запросто сумел привлечь внимание даже обоих племянников. Но здесь Одноглазый оказался беззащитен. Неподвижно сидел напротив Люка и буравил того взглядом через весь стол. Чувствовал его страх своей кожей и наслаждался едва заметно поблескивающим возмущением в глазах, наблюдал нервную, натянутую улыбку бастарда, обращенную к своей невесте, что неустанно приободряла его. И вдруг, щелчок — и малолетний Люк своим развязно-вызывающим взглядом сдёрнул с Эймонда кожу заживо. Ноги младший, улегшись, положил на колени Эйгона, прямо в сапогах, и снова прикрыл глаза. Молил только, чтобы брат помолчал хотя бы минуту, но тот открыл рот раньше. — Что Люцерис ел? Ты не мне ответь, а себе. Ты же буквально поедал его глазами, неотрывно. — Казалось, Эйгон был восхищён. — Все ещё полагаешь, что не помешан на бастарде? А ты подумай… — брат состроил мечтательное лицо, подняв глаза в потолок. — Ты тут сидишь, думаешь о нем, живёшь с этой раной в сердце и в глазу, а он там жил себе припеваючи и забыл о тебе вовсе. А теперь у него невеста, Дрифтмарк, благоволение богов. А ты со всеми своими талантами все ещё девственник! — Эйгон залился смехом. Одарив датого братца взглядом из-под приподнятой руки, Эймонд выждал несколько секунд и попытался столкнуть его со своей кровати ногами, которые недавно удобно разместить на нем. Эйгон встал сам, все ещё остаточно посмеиваясь. — Хорошо я его впечатал в стол? — Эйгон развернулся почти у выхода. Брат уже сидел на краю кровати, сгорбившись и облокотившись на колени. В руках повязка. — Нечестно, надо было тебе дать это сделать. Ты же с того самого дня его не касался, наверное, столько накопилось. Кровь закипает при виде его рожи? Снятся ожерелье из рук на его шее? Могу представить, сколько агрессии бурлит от одного вида его приторной улыбочки на белом личике, которое исцеловывает мамочка каждое утро. — Когда ты заткнешься? — устало выдохнул Эймонд, поднеся пальцы к вискам. — Ты даже не скрываешь зависть к его отношениям с матерью, ты выглядишь смехотворно. — Ты так сильно помешан на Люке, что выглядишь не менее смехотворно. — Иди в пекло. Эйгон был прав во всем. Осознание этой горькой правды читалось во внезапной сутулости и поникшем взгляде всегда острого глаза. Обнаженный в самом жестоком плане — без повязки, прикрывающей его самый главный позор и изъян, Эймонд остался сидеть на кровати, размышляя о том, почему тело словно обдало разрядом, едва Люк коснулся его своим в кой-то веки не растерянным или — что хуже — не безразличным скользнувшим между делом взглядом. И задаваясь вопросом: неужели после одной половины жизни, что он потратил на попытки впечатлить кого-то, остальную часть потратит на отрицание этого факта?

***

— Милорд, я уже помолвлен. Этот маленький дьяволёнок сведёт его с ума. Как бы сильно ни хотелось, но Эймонд не окликает мальчишку. Провожает взглядом, сохраняя свое невозмутимое лицо при всех. Смотрит на свою миледи, которая кажется ещё более отвратительной ему после того, как Люцерис заполнил не только все его мысли, но и пространство вокруг. Ему не моглось и не хотелось жить спокойно, пока он не будет отомщен, собственноручно, к сожалению, за неимением иных защитников. Например, тех, кто не считает с первого по сей день, что отнятый у него глаз — какая-то нелепая шутка, из-за которой нельзя так долго обижаться. Или из тех, кто всерьез считает, что это справедливый обмен, на который он не подписывался. Эймонд нагоняет Люцериса в коридоре, аккуратно, непринуждённой поступью ускользнув из тронного зала, пока собравшиеся заняты обсуждением такого вызывающего появления заносчивого щенка самопровозглашенной королевы. На ходу приказывает страже оставить их, зная, что Люцерис не возразит, чтобы не прослыть трусом. Он подходит к принцу вплотную, Люк пятится назад, но совсем скоро упирается в стену. Дальше пути нет. Но мальчик знает, что Эймонд ни черта ему не сделает. И честно говоря, он действительно ничего не сможет сделать. Не когда Люк смотрит на него, словно загнанное животное. Животное, которое на подкорке знает, что жертва тут не он. Мальчишка вновь тянется к оружию на поясе, но Эймонд ловким движением хватает его за запястье и прижимает руку к стене, обездвиживая. Маленький засранец перестаёт строить щенячьи глазки и нахально ухмыляется. Вот его истинное лицо. То, что за семейным ужином заметил только Эймонд. Конечно, ведь никому другому не было дела до бастарда, и только Таргариен прожигал взглядом в нем дыру весь вечер. — Так ты чувствуешь себя в безопасности? — усмехается Люк, хватая в ответ свободной рукой запястье Эймонда. — Нет, вот так, — Эймонд прижимает и вторую руку Люка к стене, чуть пониже, не совсем над головой. В случайном жесте их пальцы переплетаются, но Эймонд быстро это исправляет, почти краснея. — Решил дразнить меня? — Кажется, это работает, — Стронг продолжает наслаждаться тем, как быстро у него выходит выводить на эмоции Эймонда известного у несведущих как самого бесстрастного и уравновешенного Таргариена. Хелейна была безумна, слепа в своей невиновности. Эйгон вообще не обременял себя контролем или умеренностью. И только Эймонд был самым достойным сыном своей такой же истеричной и импульсивной, как прочие члены королевской семьи, матери. (Никто никогда не забывал её атаку на Рейниру.) И только один Люцерис ведал, как быстро сменяется настроение неприступной пафосной крепости, что строил из себя Таргариен. Как по щелчку. Его щелчку. — Помолвлен? К чему был твой взгляд? Мне плевать, я знал, это ещё с того вечера. — А, — Люк прикусывает губу в фальшивой задумчивости, — с того вечера, когда ты вышел из себя, кажется? — Теперь я помолвлен тоже, — насколько ему не хочется, чтобы это звучало как детское хвастовство, настолько оно так и звучит. — Я рад за тебя, дядя, — не прекращая улыбаться, елейным голосом произносит Люцерис. — Надеюсь, тебя утешит эта мысль. И надежда, что в твоей голове буду не только я. Взгляд Эймонд слегка мрачнеет, он усиливает хватку на запястьях племянника и чуть больше выпрямляется, демонстрируя лишний раз разницу в росте и превосходство в силе, дескать, — и не нависая над тобой, могу держать. Все ещё довольный Люцерис заносчиво вскидывает голову, бесстрашно встречая эту безмолвную угрозу и перспективу быть вечно прикованным к стене крепкими руками дяди. Не разрывая зрительного контакта. Эймонд осознает, что этого до сих пор не случилось с самого начала. — Ты правда думаешь, что я тебя боюсь? — И Люк совершает попытку вырваться, не прилагая особо усилий, только чтобы напугать своего мучителя. — Уже нет, — Эймонд смотрит из-под полуприкрытых от удовольствия глаз. — Но мне больше и не нужен твой страх. — Тогда что ты так упорно пытаешься выжать из меня? — Все остальное. — Ты же сам прекрасно знаешь, чей я сын, дядя. Харвина «Костолома» Стронга. — Дорасти и мы продолжим разговор. Таргариен ухмыляется очередной попытке племянника вырваться, в этот раз уже более серьезной, но все ещё неудачной. Взгляд Люка теперь также слегка мрачнеет, ведь он осознает, что в данный момент ещё действительно не дорос. И они просто продолжают глядеть друг другу в глаза, почти не шевелясь, чувствуя, как крепнет хватка рук Эймонда, и как оба не против этого. Как это становится привычным. Все это между ними. Эймонд упивается тем, что спустя столько лет сумел коснуться племянника, даже сделать больно; он надеется, что тому больно, ну хоть руки-то затечь должны. Ведь Люцерис в детстве коснулся чего-то такого сокровенного и интимного и навсегда лишил Эймонда привилегии оставаться наедине с собой. Куда бы ни пошел, израненный глаз был тут — и тут же был и Люк. Но для Таргариена этот своенравный мальчишка оставался неприкосновенным, попробуй подойти — Рейнира или Деймон глотку перегрызут. И вот теперь бастард под его контролем и ещё недостаточно для него силен. И наконец Таргариен видит в глазах племянника то, в чем так жаждал убедиться. Ему не все равно. На нелепые попытки Эймонда поддеть, на откровенные оскорбления, на его скупые улыбочки и пронзительный взгляд голубого глаза. Это все, что было необходимо Эймонду, чтобы, наконец, почувствовать, каково это дышать полной грудью. Он странным образом выдыхает, и тепло разливается по всему телу. Люк играет с ним так же, как он. Дразнит, пытается унизить, давит на больные точки, специально игнорирует до поры до времени, уделяя внимание невесте или кому угодно в помещении, кроме Эймонда. Но затем не выдерживает и поглядывает, не из страха, а из любопытства. И смеётся прямо в лицо, чтобы распалить ещё больше и так не гаснущий огонь внутри, чтобы заставить дядю сорваться. И наслаждаться тем, как хладнокровный Эймонд Таргариен посвящает только ему эту эмоциональную сторону себя. Особенную часть для особенного него. Взгляд Эймонда пробегает в последний раз по взъерошенным ветром каштановым кудрям племянника, и в груди щемит то самое мерзкое чувство признания, что его братец-пьянчужка все это время был прав. Но к черту: Эйгон, конечно, никогда об этом не узнает. Уже достаточно и Люцериса, который осведомлен, какую власть имеет над ним. Таргариен наклоняется, тянется губами к уху Люцериса и чувствует, как племянник вздрагивает. Его этот мимолётный редкий приступ беспокойства радует, но Эймонд обычно упивается куда более интересными реакциями малыша. — А теперь быстро выходи, залезай на своего дракошку и мчи, что есть силы. — Я не играю в твои игры, дядя. — Нет, Люк, я не шучу. — Голос его кажется серьезным, и каково удивление Люцериса, который и вправду видит серьезность и напряжение и на лице медленно отстраняющегося дяди. Затем Эймонд однако, снова звучит чересчур елейно даже своего обычного говора. Он наслаждается своей осведомленностью, тут снова превзошёл Люка. Племянник слушает сосредоточенно, хмурясь. — Ты нанес Борросу оскорбление. А у него и так давно чесалось что-нибудь затеять. Он, конечно, жалок, ещё и без мозгов, так что ему начать бойню — ничего не стоит. — Парень говорит, скользя взглядом по полу и по сторонам, едва шевеля губами, будто кто-то за ними следит. — Дракон твоей матери в одного испепелит все его владения за вечер, но ему важнее яйца показать. Боррос проиграет однозначно, да только ты уже будешь мертв, мой принц. — Эймонд проверяет реакцию Люка на такое обращение. Во взгляде напротив слишком много недоумения и тревоги, но только лишь из-за предоставленной информации. — Скажи мне спасибо, что отвлек их своей сценой... и проваливай. Скорее. В итоге у Люка укладывается все услышанное по полочкам в голове, и он снова расслабляется и одаривает своего спасителя впечатленным взглядом. — Спасибо, дядя..? Уголки его губ ползут вверх. Эймонд осознает, что больше не выдержит его этого выражения лица, как за ужином тогда. И тут же хватает пальцами подбородок Люка, сдавливая щеки. — За тобой второй должок. Люцерис и без губ справляется: дарит ему самый беззастенчивый взгляд, который можно было состряпать, когда они вновь смотрят друг на друга — теперь сверху вниз, а не через стол. — И как же мне расплатиться со всем этим? — предварительно двинув головой, чтобы освободить рот, наигранно изумляется Люк. — Если будешь думать о своей невесте чаще, чем обо мне, я узнаю. И придётся в срочном порядке вернуть долг. — Эймонд выпрямляется, отойдя на шаг, чтобы в последний раз разглядеть каким крошечным был этот маленький дьяволёнок, понимая, что они, возможно увидятся в следующий раз через много лет. И это воспоминание будет греть его все те ночи, что выпадут бессонными. — И это будет не глаз. На этот раз племянник по-доброму улыбается, не одарив больше Эймонда взглядом, и спешит к выходу, где бушует буря. Звуки его шагов вскоре сливаются с музыкой капель о каменный пол чуть дальше, где дождь под силой ветра хлещет в арку, ведущую к замку, ничем не защищённую. Эймонд чувствует снова трепетную тревогу и непривычное обжигающее до такой степени, что уже не больно, а приятно тепло от предстоящей — и плевать, что семеро знают когда — встречи. Главное, что Люк невредимый покинет Штормовой предел. Эта дурацкая мысль немного смущает, ведь Эймонду нужна только новая встреча, да и всего-то. Но неплохо, что заодно Люк будет в безопасности.