Глупые мечты

Это была самая странная вещь. Это было похоже на целый мир; звуки, виды, вещи, к которым, он был уверен, он мог прикоснуться раньше, слились в одну, кружащуюся массу беспорядка. Все, что он слышал, было жужжание, пронзительное и чертовски громкое. Все, что он мог видеть, - это размытый калейдоскоп цветов, неестественно извивающийся и движущийся. Все, что он мог чувствовать, была боль. Ждать... Нет, просто боль. Он даже не был уверен, с чего это началось. То немногое, что он мог понять, так это то, что он был в драке. Он был рядом со своими братьями, и в следующий момент что-то ударило его по голове, и он упал на тротуар, а затем... Ну, вот тогда-то мир и ускользнул. Не в темноту, как в бессознательное состояние или что-то в этом роде. Нет, он был уверен, что не спит. Его глаза были открыты, они никогда не закрывались. Он не был уверен, почему мир вокруг него был таким искаженным, каким он был. И у него слишком сильно болела голова, чтобы думать об этом слишком усердно. Поэтому, когда мир начал раскачиваться под ним, как нежные волны на теплом песчаном пляже, он не задавался этим вопросом. Когда над ним появилось это странное красное пятно, пятна цвета коричневой кожи, тянущиеся, чтобы коснуться его, он не обратил на это никакого внимания. Когда он слышит голос, почти полностью заглушенный белым шумом, эхом отдающимся в его мозгу, он почти узнает в искаженном звуке свое имя, но ему все равно. И когда что-то коснулось его головы, и боль взорвалась впечатляющим зрелищем сверкающих искр и последующей темноты, он даже не сопротивлялся этому. Он скользнул в гостеприимную темноту, не обращая внимания на ее крепкую хватку. В этот момент он не был уверен, что хочет вернуться. /-/-/ Когда его глаза открываются в следующий раз, он уверен, что проснулся. Ничто не размыто или зернисто, и все это кажется слишком реальным, чтобы быть сном. Но когда он просыпается, он стоит в углу слишком знакомой игровой комнаты монастыря, где он любил проводить время со своими братьями и сестрой, когда у них была свободная минутка. И когда он изучает людей в комнате, он просто знает. Эти люди - не его семья. Что глупо, потому что он узнает каждого из них. Кай там, широко улыбается, в его глазах пляшут озорные огоньки, и он выглядит как беззаботный старший брат, которым он должен был быть, одна рука гордо обнимает плечи Нии. С другой стороны, Ния закатила глаза, едва скрывая усмешку за газировкой, которую она пила. Зейн с широкой улыбкой держит тарелку с печеньем, передавая его от человека к человеку, сам жуя одно. Раскатистый смех Коула отозвался эхом, когда Джей гордо ухмыльнулся. Он сделал паузу всего на мгновение, прежде чем смело пуститься в очередную шутку или историю, дико жестикулируя руками. Он совсем не выглядел встревоженным, просто... взвинченный. Они выглядели точь-в-точь как его семья, но... Счастливее. Как будто ни у кого из них не было ни единой заботы в мире. Как будто родителей Кая и Нии никогда не похищали, и Каю никогда не приходилось растить ребенка, будучи самому таким маленьким. Как будто отец Зейна никогда не умирал, его воспоминания никогда не стирались, и ему никогда не приходилось расти сиротой. Как будто мама Коула никогда не умирала, а его отец поддерживал его в любых увлечениях, которые он выбирал, даже если это не было следованием по стопам его отца. Как будто Джей так и не узнал, что его усыновили, как будто его никогда не дразнили и не издевались над ним из-за его дурацких шуток и маленького роста. Они выглядели так, словно их жизнь пошла на лад, а не превратилась в сплошную боль и душевные терзания, которые судьба, казалось, так любила заставлять испытывать героев. И... И это причиняло боль. Хуже, чем когда его мама высадила его у Даркли и никогда не оглядывалась назад. Хуже, чем когда судьба выбрала его, чтобы победить своего же отца. Хуже, чем когда он наблюдал, как его братья отступают, оставляя его одного взбираться на башню на свою последнюю битву. Хуже, чем когда враг, которого он должен был победить, вернулся и забрал у него Зейна. Хуже, чем изгнать его отца. Хуже, чем Морро, чем смотреть, как страдают его братья и сестра. Хуже, чем когда Харуми... Когда Харуми забрала сердце, которое он подарил ей (свое сердце), и отравила его предательством, прежде чем разбить вдребезги, как стекло. Хуже, чем когда его отец воскрес и избил его до полусмерти. Потому что это... Это то, что у них могло бы быть. До героизма, до стихий, до того, как меня втянули в какое-то дурацкое пророчество. Если бы они вообще никогда не были мастерами элементов... У них могло бы это быть. Обстановка, аура радости и покоя, сама комната, его братья и сестра начали исчезать. Подобно пыли или пеплу, они начали осыпаться, раздуваемые невидимым ветром, чтобы изменить форму холста перед ним. Он хотел остановить это, хотя бы попытаться. Он ничего не мог сделать. И изображение изменилось, пепел снова приобрел цвет и форму. Когда оно утончилось и затвердело, превратившись во что-то узнаваемое, у него перехватило дыхание. На этот раз это был он. Но этого не могло быть. Он был здесь, отдельный и невидимый для того, кто появлялся. Этот светловолосый парень, у него даже была такая же прическа, как у него, сидел, ссутулившись, на диване, как подросток, единственной заботой которого было произвести впечатление на девочек в школе и сохранить свои оценки. Парню было уютно в незнакомой гостиной, на лице подростка играла легкая улыбка. А потом вошел Гармадон. Сенсей Гармадон - его отец (по которому он так сильно скучал) - мирно покачивался в своей походке, а его рука была обернута вокруг такой же счастливой Мисако. Всего этого было слишком много. Они все были так счастливы. Ребенок был счастлив, его родители, его неофициально усыновленные братья и сестра. Они все были идеальны, в идеальном мире. Ллойд просто хотел, чтобы все поскорее закончилось. Он больше не мог с этим справляться. Он хотел бы заплакать, чувствуя, как его грудь распухает от мучительно сдерживаемых эмоций. Он ничего не мог поделать, кроме как испытывать крайнюю благодарность, когда тьма наконец вернулась. /-/-/ Когда он снова открыл глаза, комната лениво кружилась вокруг него, свет, висевший над ним, был слишком ярким. Его глаза почти сразу же захлопнулись. Он с трудом сглотнул, чтобы подавить внезапный приступ тошноты в животе. В голове у него стучало, но это было как-то тупо, как ломота там, где должна была быть острая, колющая боль. Должно быть, они его на что-то подсадили. Он был благодарен за это. Прежде чем он смог по-настоящему приспособиться к реальности, все изменилось. Свет все еще был там, но он несколько потускнел. Чья-то рука опустилась ему на плечо. "Ллойд?" Его глаза распахнулись. Это был Кай. Он был там, его лицо было усеяно пятнистыми, только появляющимися синяками, без сомнения, от недавней драки или чрезвычайно жестокого спарринга. Его лоб был нахмурен от беспокойства, а глаза заплыли от беспокойства и страха. "Ллойд?" Несмотря на оттенок отчаяния в голосе красного ниндзя, он обнаружил, что не может ответить. Все, что он мог видеть, был другой Кай, беззаботный старший брат. Он никогда не видел подобной улыбки другого Кая на своем Кае. Это потому, что мир обошелся с ним плохо, и он видел худшее, что могли предложить общества. Некоторые дети просто слишком быстро взрослеют. И тогда его по-настоящему осенило. Кай, или кто-либо из его братьев и сестер, на самом деле, были не намного старше его. Если они все еще не были детьми, то уже упустили свое детство. Глаза Ллойда закрылись, бессмысленные слова вроде "кома", "потенциальное выздоровление" и "истощение" кружились у него над головой. Он не знал, о чем они говорили, и ему было все равно. На самом деле он не собирался снова засыпать, но и не боролся с темнотой. Он просто не хотел, чтобы его братья видели, как он плачет из-за какого-то глупого сна.