Обреченность

      Голубое, красивое небо простирается от края до края. Не хватит никаких глаз полностью узреть его. Легкие перистые облака будто бережно прикреплены нежной рукой к этой захватывающей синеве. Опускаю взгляд чуть ниже. Зеленая трава так и тянет походить по ней босиком. Так бы сорвался и побежал по этой травке. И смеялся бы, смеялся, словно ребенок. Вновь поднимаю глаза. Петля Эшафота.       Я видел, как дрожат его руки. Даже не перебирает, не щелкает пальцами. Банальный тремор и мурашки, что покрывают его исхудавшее тело. Побледневшая кожа почти сливалась с рубашкой. Он был похож на мертвеца. Какая ирония.       Меня убивала мысль о том, что его страх, бессилие и обреченность - моих рук дело. Мною завладела жажда победы. Я будто ослеп. Я так часто повторял имя нашего бога, Виктории, что напрочь забыл главное имя моей победы, моего бога.       Это имя я радостно выкрикивал при встрече. Мы обнимались и весело посмеивались, рассматривая лица друг друга как в последний раз. Это имя неконтролируемо срывалось с моих губ поздней ночью, когда жар его рук заставлял меня забывать, кто я. Я лишь смазанно и растерянно целовал его в такие минуты, а он, всегда игривый, становился вдруг серьезным, а взгляд томным. Его имя я тревожно повторял себе под нос, когда не мог найти его в огромной толпе, беспокоившись, не случилось ли с ним беды. И с облегчением выдыхал, когда среди всех этих людей видел именно его глаза. И вновь растворялся в них.       "Мишка...". И воспоминания с новой силой кружат меня. Образы всплывают в голове сами собой. Вот он, живой и резвящийся, показывает фокус с бокалом. Разочаровывается, когда я легко разгадываю его загадку и самовлюбленно, как он, конечно же, подумал, смотрю ему прямо в глаза. Но поверь, Мишка, в моих глазах и сердце любви к тебе всегда было больше, чем к самому себе.       Дурачок. Совсем забыл, что это я научил его этому фокусу. И все же чувство вины кольнуло меня: стоило оставить этот фокус неразгаданным. Дать ему почувствовать себя особенным. К сожалению или к счастью, я не нашел в этом нужды, ведь для меня этот чертов подпоручик всегда был особенным.       Я делаю маленькие шаги вперед с надеждой провести переговоры и заставить других солдат встать на нашу сторону. Самозабвенно беру в руки флаг, сжимаю его до боли в костяшках и уверенно иду навстречу собственной смерти. Словно в пропасть. Через пару длительных, будто целая вечность, мгновений, оборачиваюсь назад. И, конечно же, вижу этого неугомонного паренька, который не послушал приказа. Я ведь знал это. Знал, что в этот раз поступит по своему. Но надежда на то, что он останется в строю, как и надежда выиграть, окрылила меня и я оставил его позади. Но он слепо пошел за мной.       " - Как ты сказал? - хитро улыбается он. Сидит напротив меня, лохматый, пьяный и довольный. Мягкие отблески свечи нежно ласкают наши лица, - И в огонь, и в воду, и в бой?       Усмехаюсь и отпиваю еще глоток шампанского".       Он был готов идти хоть на край света ради меня. Как и я ради него. Мы пошли друг за другом. И потеряли себя.       Он так долго смотрел на меня. Будто искал поддержки, кричал: "Посмотри на меня! Вот он я, здесь, стою рядом с тобой, я был рядом, всегда был рядом, так посмотри на меня! Мне страшно! Не бросай меня!". А я боялся встретиться с ним взглядом. Боялся, что не выдержу и дам слезам волю. Это было так тяжело. Но я не предатель и не оставлю его одного в последние минуты жизни.       Я решился и повернул голову в его сторону. И сердце мое пронзилось острой болью от увиденного.       Слезы стояли в глазах моего любимого человека. Он беспомощно глядел на меня. Смирение. Он не боролся, не цеплялся больше. И огня... огня уже не было. Он потух. Лишь страх безумным дьяволом танцевал в его красных глазах.       Он не притворяется храбрым. Не натягивает на свое лицо холодное спокойствие, которое пытаюсь вбить в себя я. Но он и не плачет, не подает никаких признаков страха. То, что я видел, было еще хуже. Не было ничего. Пустота. Даже нет нахальной усмешки. Но стоило мне взглянуть в его глаза, которые по-детски просили найти выход, и мое сердце сжалось от тоски. Я в глазах его видел такую беспомощность, такую подкатывающуюся безнадежность, что еле подавил в себе порыв сорваться и закричать. От боли. От несправедливости. Я готов был отдать на растерзание себя, лишь бы он не стоял здесь, рядом со мной, и не смотрел на меня вот так.       Он доверял мне. Каждой клеточкой своего тела доверял. В его глазах не было злости или обвинения. Он просто был рядом. И я был готов поклясться, что не бросил бы, если бы можно было повесить только меня. Я бы слезно уговаривал его, беспощадно молил его уходить, даже на колени бы встал перед ним - не ушел бы. Остался. Даже если бы нам одному за другим вспарывали животы, выпускали бы наружу кишки, наши дикие, нечеловеческие вопли и стоны боли сотрясали бы душный воздух и алая кровь многочисленными струями стекала по нашим ногам и медленно капала на доски, и он видел бы все и имел возможность убежать, он этого не сделал бы. Храброе сердце молодого, горячего парня все звало бы его ко мне. И он пошел бы на этот зов, не раздумывая.       У него были чувства. И, конечно же, он боялся. Моему мальчику было страшно. И я ненавидел себя за то, что все так вышло. Меньше всего на свете я бы хотел увидеть страх в его родных глазах. Любимые люди дарят заботу и тепло. Я же подарил ему страдания и за руку подвел его к гибели.       Я вновь утонул в его омуте. Вновь с головой окунулся и не хотел выходить. Если пару минут назад я и взглянуть на него боялся, то теперь не мог оторвать глаз от его лица.. Я так хотел, чтобы он был последним, кого я видел. Мне так хотелось запечатлеть его черты. Я по-настоящему верил, что если после смерти есть тьма, то воспоминания о нем и его образ будут мне ярким светилом. Пусть сами черти разорвут меня на куски, сварят заживо в котле, будут убивать меня раз за разом - пока он жив в моей голове, мне будет нестрашно.       Я кинул мимолетный взгляд на его губы, которые были чуть приоткрыты.       "- Тащ подполковник, - все те же приглушенный свет, пьяная хитрая улыбка и торчащие в разные стороны волосы, - отчего Вы так на меня смотрите?       Он знал, отчего. И я знал, что он знает, и теперь просто подталкивает меня к словам, которые он так желал услышать. Но для меня слова всегда значали меньше, чем действия.       Я потянулся к его губам и поцеловал его. Он сразу же откликнулся на поцелуй. Алкоголь ударил нам в головы. Смелость и желание ослепили нас. Целовать его было так мучительно сладко... Я гладил большими пальцами по его скулам и щекам, нежно обхватывал рукой его шею. Он чуть ежился, кожа покрывалась мурашками от прикосновений моих холодных пальцев.       Миша водил руками по моей груди, чуть сжимая мои плечи. Стало вдруг так жарко. Земля будто уходила из-под моих ног..."       Я предался воспоминаниям и не заметил, как и к моему Мише подошли с мешком в руках. Все во мне рухнуло. Парень весь сжался, зажмурился от страха, словно ребенок, которого собирались выпороть за проступок. Какой теперь смысл скрывать?       Мешок незамедлительно одели на его голову. И ушло из моего взора все, чем я так жадно упивался. Я быстро отвернулся от него и стал хладнокровно смотреть прямо перед собой, чтобы не видеть больше, как он подрагивает из-за рыданий, которые скрыла эта ужасная маска смертника. Я бросил вызов каждому человеку на этой площади и решил не показывать ровно ничего этой "публике".       Но вот и ко мне подошли эти проклятые палачи, стервятники. Я кинул последний взгляд на это бескрайнее небо с облаками и свежую траву, специально не глядя на людей. Они не то, что я хотел запомнить. Я нахальным и спокойным взглядом оглядел все перед собой и мешок оказался на моей голове. Отвратительный запах окружил меня. Стало тесно, душно. Если это один из видов пытки - я принимаю его. Я не боялся их. Не боялся смерти. Не боялся боли.       Я старался не думать, что же чувствует мой мальчик прямо сейчас, но эти упрямые мысли все равно проникали в голову. Я отчетливо слышал, как он тихо всхлипывает, и сердце мое разрывалось на маленькие кусочки. Это было единственным, что подрывало мое хладнокровие - муки любимого человека. Если бы я был продуманнее, его бы тут не было. Если бы я додумался рассориться с ним, его бы тут не было. Он ненавидел бы меня, ушел бы, глубоко обиделся, но был бы живой. И сердце мое было бы спокойно. Чувствовал бы я себя последней сволочью, и прослыл бы таким среди всех - наплевать.       Может, он бы пришел на мою казнь. И, увидев мою смерть, развернулся и быстрой походкой пошел бы назад. И никто бы не увидел стоящих в его глазах слез.       Может, он в последний момент пришел бы и сдался. Я бы ругал его, возможно, еще сильнее, чем при поддельной ссоре, но сам внутренне сгорал бы от нежности к нему и ненависти к себе. Непокорный он. Я называл бы его дураком, глупцом, бездарем, а он смотрел бы на меня и улыбался с непонятно когда поселившейся грустью в глазах.       Может, он и не пришел бы ни на мою казнь, ни сдаваться, ни просто поведать меня перед повешением. Просто остался бы дома, или бегал бы на своей службе и обмахивался старыми вестниками, страдая от жары. Узнав о моей погибели, коротко бы кивнул головой, заперся бы в своей комнате. Через несколько минут услышали бы выстрел. Взломав дверь, увидели бы на полу молодого подполковника Бестужева-Рюмина с простреленной головой и струйкой крови в уголке губ. Этот вариант мне не нравился. Совсем не нравился.       Вдруг все во мне замерло. Подсознание подсказало мне, что все - это последние секунды. Я выпрямился и, непонятно зачем, закрыл глаза. Уверен, что Мишка сделал сейчас тоже самое.       "- Закрой глаза... - шепот у самого уха обжег кожу. Я улыбнулся. - Будет не так страшно..."       "- Увидимся на том свете, Мишка..." - успел подумать я.       В следующее мгновение земля ушла из под моих ног. Резкая боль пронзила мою шею и отдалась во все тело. Веки мои, и без того плотно прижатые, судорожно сжались. Страх вдруг охватил и меня. Я не мог сделать ни выдоха, ни вдоха, как не старался. Я лишь хватал губами спертый воздух, но пользы это не приносило. Свист в ушах стал давить на меня. Я будто летел куда-то с такой скоростью, что этот самый свист глушил все вокруг. Даже если бы я мог закричать, все равно не услышал бы своего крика. Казалось, будто я уже оказался в аду. Я стал неконтролируемо дергаться и молиться, лишь бы это все прекратилось.       В моей голове пронеслись мысли о том, что я очень рад, что не вижу того, как умирает моя любовь. Я так часто просыпался от кошмаров посреди ночи, где он являлся мне убитым, с разорванной грудью, проткнутый насквозь острым клинком или же застреленный одним из врагов. Его мертвый взгляд не раз заставлял вскрикивать от ужаса посреди ночи.       "- Ну ты чего, дурашка, - сонно шептал мне Миша, - Спи, я рядом.       Я смотрел в его полузакрытые глаза и прижимал к губам его теплую руку, уверяя себя, что вот он, живой и невредимый, лежит рядом, чуть улыбается мне и спасает мою неспокойную душу от кошмаров".       Это было самое ужасное зрелище для меня. Я бы не вынес этого. Я бы растерзал себя на мелкие кусочки, не пережил бы этого. И вот теперь, когда мы оба умираем, здесь и сейчас, вместе, я лишь прошу Бога о том, чтобы ему не было так невыносимо больно, как мне.       Перед глазами постепенно все начало темнеть. Я почувствовал, что вот он - конец. Я приготовился к сладостному избавлению от мук. Только сейчас я понял, как сильно я благодарен Всевышнему за все.       "- Спасибо тебе, Господи, что я не застал его смерти. Спасибо тебе, что не увидел, как потухли его глаза. Спасибо, что не сжимал с громкими отчаянными воплями его мертвое тело. Я умру вместе с ним... Спасибо, Боже!"       Вдруг я услышал щелчок. Будто бы что-то оборвалось. И я мигом полетел на землю. Секунда полета - и дикая боль вновь пронзила мое тело. Только теперь отдавала не в шею, а в голову. Что-то горячее потекло по моему лбу. Кровь. Слезы брызнули из моих глаз против моей воли. Они текли непрерывным потоком, я не мог их остановить.       Я не понимал, что произошло, пока в воздухе не завитали шокированные возгласы людей. Я жив. Я все еще жив.       С меня сорвали мешок. Я вдохнул свежий воздух. Яркое солнце ослепило меня. Я ничего не видел из-за слез. Тихо застонав от боли, я корчился и не мог осознать того, что произошло. Возможно, веревка порвалась и я слетел вниз. Боже. Я так устал. Все дико начало раздражать меня: эти слезы, эта боль, этот яркий свет. Почему я не умер?       Меня подхватили под руки. Я упал не единственный. Еще двоих повешенных, упавших рядом, проверяли, живи ли они. Меня грубо дернули. Голова сама запрокинулась наверх. И тут я увидел то, что заставило умереть мою душу до того, как умерло мое тело.       Двое человек все еще покачиваются на виселице. И среди них я различил тело, на котором висела позорная табличка: "Преступникъ Бестужевъ-Рюминъ".       Немой стон вырвался из моей груди. Я потерял контроль над самим собой. Впервые за последние пятнадцать минут я больше не играл холодного и спокойного человека. Наружу вырвалось то, что я с такой силой в себе задавил. Слезы еще сильнее потекли из моих глаз. Я пытался кричать. Пытался выразить всю ту жгучую и безумную боль, что выплескивалась из моей души. Но все, что мне оставалось - давиться собственным бессильным скулежом, корчиться и неистово желать умереть прямо сейчас.       "Миша... Миша... Мишенька!"