средь разрушенных панельных зданий

Я на всю жизнь запомню нашу первую встречу, когда ты ворвался вспышкой в мой мирок, обнесённый серыми стенами школы и тихим скрипом колёс инвалидного кресла по полу. Тогда ты даже прервал беседу с какой-то шавкой, что липла к тебе, а следом скользнул взглядом по моей жалкой материальной оболочке. В тот момент херня в клетке моих рёбер будто бы застыла на секунду, кровь в жилах вскипела, а затем рванула в туманный мозг новым потоком. Черт, я ведь даже впервые за долгое время ощутил, наверное, слабое фантомное покалывание в атрофированных мышцах ног, а ты лишь едва заметно брезгливо дёрнул уголком губ и поспешил дальше.  Дьяволом клянусь, поток времени тогда, блять, замедлился и я уловил всё: блеклые солнечные лучи, путающиеся в пшеничных колосьях твоих волос по шею, россыпь аккуратных родинок на тонкой шее, бездонные омуты синевы твоих глаз, что смотрели с непониманием и терпким отвращением. Вскоре я узнал, Манджиро, и как тебя зовут. Узнал, как сильно ты любишь дораяки, в каком ресторане обедаешь, что любишь вдыхать запах солярки, копошась в гараже старшего брата. Я ведь это давно знаю, ой как давно.  Сложно забыть полный детским смехом дом и то, как хрустит человеческая плоть под осколком стекла, какова на вкус собственная кровь, и как же страшно ей захлёбываться. Ты был бы так прекрасен в одеянии своей бесконтрольной недетской жестокости, но всё также остаёшься великолепным, лишь вдыхая запах метрополитена, пока мы вместе ждём поезд, чтобы уехать домой. Почему же не ты разорвал мне пасть...  Король никогда со мной не говорит. Глядит испуганно, с омерзением, а пересохшие губы монотонно шепчут одно и то же: «урод». Да, я чертов урод, жалкая побитая псина, которой положено лишь покорно вилять хвостом в ногах Короля. Тебя воротит от моих сломанных ног, ты насмехаешься над моими порезанными запястьями, ромбовидными шрамами у рта. Мои ярко-розовые спутанные волосы ты не раз грубо хватал, чтобы рассмеяться мне в лицо, они тебя бесят. Я так рад, что веселю тебя! Сука, я готов к тому, чтобы барыги ещё раз переломали мне позвоночник арматурой, лишь бы оглохнуть от твоего надменного звонкого смеха, сам разорвал бы себе лицо в мясо, дабы узреть изгиб твоей улыбки. Я ловлю экстаз от того, как ты заботишься обо мне, из раза в раз прогоняя, пока я вглядываюсь тебе в лицо.  Ты зовёшь меня ебаным фриком, психом, но я-то знаю, что ты просто не хочешь сделать мне больно и оберегаешь от себя. Мой милый, оно того не стоит, мы же будем так счастливы вместе! Я фотографировал тебя почти всегда, как видел: в коридоре, столовой и кабинете химии, на школьном дворе и спортивной площадке. Ты меня упорно не замечал, но всегда получался великолепно. Дома я касался губами глянцевой поверхности этих фотографий, воображая, какая же у тебя, наверное, тёплая и бархатная кожа, какие мягкие локоны, и как замечательно я придерживал бы их, пока ты отсасываешь мне. Я представлял какова на вкус твоя хрупкая шея, как на ней бы цвели ликорисы моих отметин, хотел бы я ощутить твои чуть шероховатые ладони на своих плечах и внимать каждому сладостному стону.  Однажды ты забыл свою кофту в раздевалке после урока физкультуры, тогда я понял, что это мой шанс забрать себе частичку тебя. Больше эту кофту ты никогда не видел. Я тогда заперся с ней в тёмном туалете, прислонил ее к носу. Ох, чёрт, словами не передать, как же ошеломительно ты пахнешь. Этот тандем ароматов недорогого парфюма и твоей кожи свёл меня с ума. В штанах тогда стало тесно, тело вспыхнуло огнём. Сладкая истома дрожащим комом забилась внизу живота, невесомыми бабочками наполнились рёбра. Я вдыхал Майки снова и снова, точно отменный кокаин, мои глаза темнели и закатывались в этой до боли приятной агонии. И тогда я понял, что не могу больше держаться. Я сжал себя сквозь узкие джинсы и застонал сквозь зубы. Вдыхая твой запах, голова шла кругом, и вот моя рука в тряске лезет в ширинку. Черт, подумать только, у меня встал на аромат и яркие картинки твоего милого лица в моей голове.  Я прошёлся рукой от основания до головки, надавил на нее пальцем, размазывая выступившую смазку. По телу разошлись микроскопические разряды тока, когда я начал медленно двигаться вверх и вниз. Сначала нарочито медленно, растягивая этот момент нашего невербального воссоединения. С губ сорвалось твоё имя, звучащее сейчас столь похабно и требовательно. Я вновь втягиваю воздух меж складок серой ткани, пропитанный исключительно тобой, сильнее сжимаю член и продолжаю вдалбливаться в кулак. Как же хорошо, ох, мой милый мальчик, я тебя так обожаю… Темп становится всё быстрее, мне до безумия жарко, а губы припухли от извечных укусов. Я хочу тебя, просто пиздец как хочу. Сглатываю слюну и, запрокинув голову, продолжаю надрачивать, ощущаю фантомную дрожь в коленях, но вполне реальную в руках. В животе всё крутит, точно распускаются цветы орхидей, паразитами обвивая моё нутро. Однако, пожалуй, мысли о Майки и есть мой личный паразит. Тело бьётся в экстазе, чувствую, как возбуждённая плоть пульсирует в моих руках. Наскоро сплёвываю на руку и сильнее ласкаю себя, пока в глазах не потемнеет, а в ушах не зазвенит сердцебиение. Я кончаю, выстанывая твоё имя. Моим тяжёлым дыханием колышутся лёгкие розовые прядки, спадающие на лицо, и мне остаётся только молиться, чтобы никто другой сюда не зашёл сейчас, не застал за этим актом безграничной любви и верности.  Гляжу на горячее семя, стекающее с тонких пальцев и понимаю, какое же я похотливое животное. Но мне плевать, это меня вполне устраивает, и этим самым животным я себя и признаю. Не признал я лишь подарка, что к моему возвращению в класс алел на деревянной парте. Ажурные ленточки лепестков лучистого ликориса сложились в кровожадную пасть, направив ядовитые отросточки на меня. Убийственный ажур и маниакальное изящество — жест твоего искусства ломать людей, при этом совсем их не касаясь. В тот день я не вернул тебе кофту, не разлюбил тебя. В тот день ты пожелал мне смерти.