"Ясно" в прогнозе обещает метель

      Это могло быть насмешкой — над всеми, кто думал, что умеет предсказывать, неважно, касалось это событий или прогноза погоды, но многообещающее "ясно" на электронных таблоидах и экранах смартфонов было совершенно неубедительной ложью.       То, что происходило на улице, было далеко не "ясно".       Мэй Няньцин ворчал, зарываясь носом в теплый шарф, обмотанный вокруг его шеи, а ведь он говорил, что предсказания — это глубокая, сложная область, и не нужно верить всяким шарлатанам, прячущимся в сомнительных экранах маленьких телефонов, думающих, что они лучше всех понимают погоду.       Крупные хлопья снега падали сплошной завесой, мерцая золотым и серебряным в отблесках городских фонарей и софитов магазинных витрин. Праздничные огни уличных гирлянд блестели в отражении корки льда под ногами, затаившейся под притоптанным снегом; и не то обилие красок, не то колючий ветер, отправляющий горсти кристаллических льдинок в лицо, заставляли жмуриться, смаргивая прохладную влагу с ресниц.       Нет, это было решительно далеко за пределами "ясно".       Откровенно говоря, перед собой Мэй Няньцин не видел практически ничего. Снегопад смазывал границы предметов, вьюжным туманом укрывал пешеходную дорогу, и стоило оставаться благодарным за то, что несмотря на буйство морозной стихии, было достаточно — по меркам зимы, конечно, — тепло, чтобы чувствовать все нужные части тела.       Редкие прохожие перед ним, торопившиеся в нагретые дома к своим близким и родным, иногда поскальзывались, по-пингвиньи взмахивая руками, смеялись и ругались, толкая друг друга на льду.       Мэй Няньцин их не одобрял, но вздыхал и по-своему завидовал, думая о прямоугольниках желтых окон, греющих каждый дом: его собственная квартира встретит его пустотой и глухим коридором, хотя он и не жаловался, вежливо отклоняя предложение Се Ляня и его молодого человека Хуа Чэна отпраздновать Новый год в роскошном особняке вместе с ними.       Бумажный пакет в его руках, почти до краев наполненный новогодними сладостями и гостинцами, своей тяжестью продолжал согревать ладони.       Мэй Няньцин остановился у пешеходного перехода в ожидании, когда светофор издаст сигнал, позволяющий ему идти.

***

      Тот год был последним годом процветания государства Уюн.       Главная дорога, ведущая к дому королевской семьи, была выметена дочиста, сияя только что не отполированными камнями, на которые бросали алые отблески покачивающиеся масляные фонарики из плотной бумаги. Колонны мостовых были обвиты красными бумажными драконами, грозно взирающими вокруг, в клумбах распустились благоухающие пионы.       Дома затаились в ожидании пышного торжества, и семейные очаги горели сотней теплых окон.       Мэй Няньцин помогал Его Высочеству с приготовлениями к обряду поклонения предкам, и их беседа текла неторопливой рекой, до краев наполняющей пустую чарку.       — В этом году подношения духу Нянь действительно впечатляют, — Мэй Няньцин улыбался, неторопливо расчесывая тяжелые густые волосы своего принца, и те шелковыми водами омывали его бледные пальцы, мягко протекая через зубчики гребня. — Вы тоже поднесли дары?       Молодой человек перед ним слабо качнул головой, но в остальном его фигура осталась недвижимой: только уголок губ едва заметно приподнялся, делая прекрасное лицо главной драгоценности государства поистине умиротворенным и привлекательным.       — Да. Сегодня тебе приходилось принимать гостей в храме, поэтому я позаботился о том, чтобы возложить их и от твоего имени тоже.       Мэй Няньцин за его спиной тихо вздохнул: опущенные ресницы чуть дрогнули, улыбка дотянулась до губ и просочилась до голоса.       — Спасибо. И все-таки было неосмотрительно дожидаться меня — о вашем наряде могли позаботиться слуги и сделали бы это гораздо быстрее.       Нефритовая резная шпилька мягко проткнула пучок, утонув в бесконечности чернил, и закрепила головной убор наследного принца. Мэй Няньцин хорошо управлялся с чужими волосами — длинные утра, потраченные на заплетание собственной косы, наполнили пальцы ловкостью и умением, и молодой принц любил, когда эти руки касались его волос, — однако сегодня был важный день, и нельзя было допустить, чтобы в распорядке Его Высочества что-то пошло не так.       — Сегодня важный день, — вторил его мыслям наследный принц, с удовольствием жмурясь и степенно покачивая головой, разминая затекшую шею. А затем его проницательный взгляд поднялся выше и остановился на лице советника. — И я хотел бы, чтобы в этот день ты был со мной.       Это был чистый прямой взгляд, который отчего-то заставил Мэй Няньцина смутиться. Словно пролитый солнечный луч, чье тепло пронеслось по его меридианам, наполняя собой до краев, и Мэй Няньцин почти чувствовал, как это тепло подозрительно сильно концентрируется на кончиках его ушей, заставляя его желать пробормотать что-то неразборчивое и поспешно отвести взгляд. Для этого в любом случае необязательно было так рисковать.       И все же...       — Я буду, — вместо этого озвучил он обещание.       Двор перед королевским дворцом был украшен со вкусом и всей ответственностью: подвешенные к карнизу красные фонарики покачивались на ветру, и перезвон их маленьких колокольчиков был чист и приятен для слуха. Этому звуку не только полагалось отгонять злых духов, но и наполнять душу умиротворением и гармонией, поэтому только достигшим вершины ремесленного мастерства государства Уюн дозволялось отлить их из самых тонких, чистых и лучших металлов страны.       В комфортном молчании наследный принц и его советник проследовали по крытой галерее из красного дерева, минуя выход в небольшой сад, где в его центре с раскидистого Дерева Света свешивались умело сплетенные узелки удачи и связки медных монет.       Его Высочество шел чуть впереди, и отблески освещаемых им дорогу огней окрашивали его белую кожу мягким бронзовым светом. Мэй Няньцин следовал на полшага позади, и в руках его был поднос с ритуальными подношениями и палочками для благовоний.       Мэй Няньцин славился своей скрупулезностью, благодаря которой Его Высочеству не нужно было беспокоиться о том, что что-то будет упущено. Он безоговорочно доверял советнику сопровождать себя в такое важное событие, и даже вежливо отказался от сопровождения трех других вассалов, сочтя это излишним. Поэтому когда они остановились у ворот, ведущих в Храм Предков, принц развернулся, лишь мельком окинув взглядом накрытый тканью поднос, и по его спокойному лицу не прошлось ни намека на обеспокоенность.       — Прежде, чем я зайду, я бы хотел кое-что сделать, — заговорил он, и Мэй Няньцин непонимающе нахмурился, склоняя голову.       — Ваше Высочество? Вы о чем-то забыли? Возвращаться от Храма Предков, не совершив подношения, дурная примета, и если вы разгневаете кого-то из них в канун Нового года...       — Я не, — перебил наследный принц, и больше не оставил времени для пустых разговоров.       Разумеется, он ничего не забыл, но сейчас, на пороге этого храма, он захотел сделать это — именно здесь, где, как ему считалось, это было особенно значимым. Он ступил пару шагов вперед к советнику, и тогда между ними остался лишь поднос, разделяющий их тела. И до того, как во взгляде Мэй Няньцина начала собираться растерянность, до того, как он бы успел отступить хотя бы на шаг ...       ...наследный принц наклонился и поцеловал его.       Мэй Няньцин пошатнулся.       Он почувствовал, как разум его онемел, а затем горячее прикосновение чужих губ было тем, вслед за чем он (почти) потянулся. Это прикосновение оставило пылающий след на его собственных губах, и хотя оно было легким, спокойным и ненастойчивым, Мэй Няньцину показалось, что этот горящий отпечаток поцелуя Его Высочества останется с ним на всю жизнь.       Его ослабшие ладони оказались лишенными костей, и с тихим коротким звоном обе его руки были накрыты ладонями наследного принца, когда он принял дрогнувший было поднос.       Их кончики пальцев, а после и вся кожа их рук соприкоснулись на мгновение, которого было достаточно, чтобы Мэй Няньцин запылал лицом и мочками ушей — его солнце дотронулось до него своими лучами, обласкав теплом.       А потом Его Высочество отстранился.       — Спасибо тебе, — мягко произнес он, а затем тяжелые ворота храма закрылись за его спиной.

***

      Зеленый свет загорелся, издав короткий сигнал, и Мэй Няньцин с сожалением человека, привыкшего пересматривать выцветшие фотокарточки воспоминаний, вынырнул из них в реальный мир.       Он был одним из тех единиц, которым повезло (или как посмотреть) почти полностью помнить все о своей прошлой жизни. Хуа Чэн сохранил свою полную память при реинкарнации, начиная с самого детства, а вот память Се Ляня о прошлой жизни пока еще проявлялась урывками.       Его собственные знания были как на ладони, но была в них одна странность, греющая Мэй Няньцина теплом ностальгии — и вместе с тем не дающая ему покоя. Прозрачными и чистыми для его внутреннего взора были только те воспоминания, что происходили после встречи с наследным принцем Уюна. Память о юношестве и детстве всплывала фрагментами, обожжеными по краям страницами пергамента, тусклым рисунком чернил, тут же растворяющимися в мутной воде.       Бывший советник был исключительно хорош в духовных практиках, но ни медитация, ни осознанные сны, ни другие попытки заглянуть в свое прошлое не принесли ему результатов.       В этом новом мире сколько бы раз он не раскладывал карты, спрашивая о человеке, которого он потерял и которого желал бы найти, сколько бы не обращался к звездам и не надеялся бы малодушно на чудо под Новый год, ответ всегда был тем, что заставлял его быть если не разочарованным, то смиренным. В конце концов Мэй Няньцин как никто другой знал, что предопределенное судьбой сложно изменить и ускорить.       Сейчас Мэй Няньцин еще чувствовал фантомное ощущение тепла на своих губах — но что еще это могло быть, кроме ткани шарфа, обмотавшей нижнюю часть его лица.       Он торопливо перехватил свой бумажный пакет, когда огонек светофора несколько раз конвульсивно мигнул — а затем безжизненно потух. Мэй Няньцин его не осуждал — контролировать улицы в праздничный день, да еще и в такой снегопад наверняка было тем еще утомительным занятием.       Он вздохнул, а затем сделал шаг вперед, и...       Неизвестно, что произошло раньше — почувствовал ли он, как под его разъезжающимися ногами оказывается гладкая скользкая поверхность ледяной корки, или услышал совсем рядом с собой визг скрежечущих по асфальту шин. В какой-то момент его ослепило — яркий желтый свет ударил по глазам, заставляя зажмуриться, и в следующий раз Мэй Няньцин уже обнаружил себя в окружении чего-то мягкого, хрустящего... и определенно холодного.       И он определенно находился в сугробе у дороги, принявшем его унизительное заземление.       Мэй Няньцин возмущенно запыхтел, пытаясь наощупь отыскать свои очки, наверное, слетевшие вместе с его падением. Неподалеку, на другой стороне перехода, обнаружилась вставшая наискось машина — бывший советник уверен, что не видел ее, когда начинал переходить дорогу. Ее фары погасли, наконец, давая слезящимся глазам отдых, а затем от нее отделился высокий силуэт, торопливо приближающийся к нему.       — Все в порядке, я не ранен, — отмахнулся Мэй Няньцин, и все-таки на сегодня было достаточно приключений, чтобы он в конце концов раздосадовался. — Но эй, разве тебе не нужно лучше смотреть на дорогу, чтобы в праздничный день под твоими колесами потом не оказался случайный...       ...человек.       Этот человек наклонился к нему, и слова замерли на кончике языка Мэй Няньцина, примерзли, не желая быть произнесенными, и вместе с тем что-то перевернулось внутри него, взорвалось с хлопком, отголоском громыхнувших где-то вдалеке фейерверков, когда в поле его размытого зрения сперва качнулись две тонкие черные пряди, а затем появилось мужественное — и так хорошо знакомое ему лицо.       Сдержанное последние годы его памяти о прошлой жизни, сейчас оно выражало слишком много эмоций: обеспокоенность в нем менялась с узнаванием, неверием, хмуростью и чем-то, что Император Небес особенно нехотя демонстрировал в конце их прошлой жизни, даже когда его крепкие, мозолистые руки были аккуратны и мягки.       Мэй Няньцин замер — тысячи разноцветных искр разлетелись над их головами, озаряя бледными огнями их лица, и то, что они произнесли, они сказали в одно мгновение.       — Ваше Высочество.       — Я нашел тебя.

***

В тот роковой год в государстве Уюн наследный принц и четверо его верных вассалов лепили новогодние пельмешки. Монетка на удачу, разумеется, досталась Его Высочеству.

***

      Они потянулись друг к другу одновременно — в снегопаде, в котором утопал вечерний город, в тепле уличных фонарей и празднестве вечерних огоньков. Цзюнь У подхватил его, вытаскивая из снега — Мэй Няньцин мог поклясться, что в этом странном дергании уголка губ была ухмылка, но когда его замерзшие пальцы утонули в хватке чужой горячей ладони, это стало не так уж и важно.       Словно два мира, по ошибке существовавших долгие годы отдельно, наконец соединились своими треснутыми осколками, и один зазубренный, оббитый, разломанный край идеально приложился к другому.       — Вам определенно лучше воздержаться от езды на машине, Ваше Высочество, — проворчал Мэй Няньцин, обнаруживая свои очки запутавшимися в шарфе, а коробки со сладостями раскиданными по снегу.       — Тебе определенно следует лучше смотреть под ноги и по сторонам, советник, — непринужденно парировал Цзюнь У, наклоняясь и поднимая возле ног металлическую коробку конфет, криво перевязанную белой лентой с красными полосами. — Сяньлэ? — хмыкнул он, протягивая сладости Мэй Няньцину, и тот наспех обтер их от снега рукавом, прежде чем закинуть обратно в пакет.       — Это почивший светофор, — отмахнулся советник на первую часть.       Они замерли напротив друг друга, вместе с последней подобранной коробкой словно потеряв возможность чем-то занять себя, оттягивая момент осознания, но теперь больше тянуть было некуда — и Мэй Няньцин поднял голову, впервые осознанно встречаясь взглядом с Цзюнь У. Тот выглядел почти так же, как в прошлой жизни, только в этой одна сторона его лица больше не была испещрена грубыми, глубокими шрамами, и болезненная измотанность прошлой жизни залегла в чертах лица опытом, но не тенями усталости. Глаза сохранили свой особый обсидиановый цвет, но холодная сталь безумия в них смягчилась ровным и зрелым блеском. Определенно, это был тот же самый человек, и сердце Мэй Няньцина при виде него горько смягчилось.       — Новый год, Ваше Высочество, — смято заговорил Мэй Няньцин, окидывая взглядом чужой автомобиль. — Разве вам некуда поспешить?       Цзюнь У щелкнул кнопкой на брелке автомобильных ключей, и машина, издав короткий сигнал, разогреваясь, начала тарахтеть.       — Ты только что почти оказался под моими колесами спустя сотни лет, разве я не имею права по старой дружбе подвезти тебя до дома? — Цзюнь У выразительно поднял бровь, и, не слушая возражений, предупредил. — Смотри под ноги.       Мэй Няньцин всегда говорил, что слова — это не что иное как магия, и следует быть осторожным с тем, что произносишь, и с тем, чего желаешь. И что суеверия и сказы имеют особую силу в праздники, во время которых двери духам открываются особенно широко.       — Ваше Высочество! — вскрикнул Мэй Няньцин, когда не успев даже отойти, Цзюнь У попал под удар собственных слов: раскатанная шинами и обледеневшая дорога встретила его шаг, и несчастный сугроб, уже примятый до этого падением Мэй Няньцина, вновь заскрипел, принимая вес его — и пытавшегося его поймать человека.       Мэй Няньцин зажмурился, одной рукой прижимая к себе пакет со сладостями, а другой вцепляясь в чужое пальто, и только услышав тихий, многозначительный вздох над собой, он торопливо разжал пальцы, приоткрывая глаза.       Второй раз за последние полчаса — это уже определенно избыток.       Цзюнь У лежал на нем — вернее, был над ним, упираясь на вытянутую руку, ладонью утонувшей где-то в недрах снежного холма. Мэй Няньцин чувствовал, что единственное, что мешает ему съехать с сугроба — это чужие колени, надежно упирающиеся под бедра. Но едва он собирался что-то высказать, как Цзюнь У — импозантный, статный, привыкший к своему величию даже в этом мире и попавший в такое щекотливое положение Цзюнь У, — предупреждающе покачал головой:       — Не смей говорить ни слова.       Мэй Няньцин, разумеется, в этот раз не послушался.       — ...это называется кармой, Ваше Высочество, — после полуминутного молчания прокомментировал ситуацию он, так и не смея пошевелиться.       Цзюнь У фыркнул, опустившись чуть ниже — и его глаза, сияющие чернотой ночного неба, на мгновение закрылись.       Он думал, что ему показалось — нет, он чувствовал, что это не так, когда что-то в нем перевернулось, опрокинулось меньше, чем за секунду до того, как фары его автомобиля осветили чужой силуэт. Это хмурое выражение лица, выточенное недовольством, и поджатые после ворчания губы, эта коса, виднеющаяся из-под шарфа и даже сейчас сохранившая цвет лунного серебра. Цзюнь У мог не узнать бы кого угодно, но не его, и прежде, чем оказаться слишком близко, он рывком прокрутил руль вправо, уводя машину от прямого столкновения.       Сердце, повисшее в воздухе, забилось в немом сумасшествии. Он холодел — и вместе с тем его кровь горела, он ожидал — и не был готов к тому, что увидит.       И все же когда он увидел его, когда услышал отчитывающий его тон, он почувствовал, что ему хочется улыбаться. Что, возможно, сегодня все-таки достаточно важная ночь, чтобы произошло невозможное.

***

      Сложно было придумать что-то еще более несочетаемое, чем гора Тунлу и Новый год. Где снег едва ли можно было отличить от пепла, зато завывания измученных душ было очень легко отличить от исполненных радостного предвкушения криков простых обывателей.       Цзюнь У усмехался иронично, когда около месяца назад бывший советник как-то вскользь отметил приближение праздника. Вскинул бровь с медленно заживающим шрамом, скрещивая руки на груди, и хмыкнул:       — Хочешь провести его в дыму и пепелище, жрец?       Это должно было уколоть. Странное, затаенное желание укусить побольнее, уже не яростное, заставляющее вскипать кровь, а застывшее, въевшееся в кости, пропитавшая его рефлексы.       Мэй Няньцин, тем не менее, не повелся. Когда он ответил, его тон был спокойным.       — Это не первый раз, когда я встречаю его так, Ваше Высочество.       Тогда Цзюнь У не нашелся с ответом.       Позже, наблюдая за тем, как бывший советник копошится в неспешных скромных приготовлениях, как пытается пересадить непонятно откуда взятое им дерево кумквата, он сам не заметил, как его руки отняли у другого мужчины лопату, а затем, крепко взявшись за черенок, он скептично (как ему хотелось бы верить) предупредил:       — На этой земле ничего и никогда не прорастет.       Звук земли, засыпающей корни, когда он одним сильным движением погрузил в почву все полотно, почти заглушил слова, оброненные Мэй Няньцином:       — Тогда почему бы нам все равно не попробовать?       В переходящую полночь праздника, когда они оба сидели у на удивление живого и процветающего дерева, Мэй Няньцин улыбался, думая про себя, что это естественно: для него Цзюнь У никогда не был погасшим солнцем, так стоит ли удивляться тому, что Дерево Света начало цвести после того, как именно он принялся за него.       — Почему ты не отмечаешь с ними вместо того, чтобы оставаться здесь? — внезапно спросил Цзюнь У, глядя с высоты их горы на огни, сияющие далеко на линии горизонта.       Мэй Няньцин проследил за его взглядом: эти огни были теплые, и их янтарный свет перетекал от одного к другому, подобно созвездиям, образующимся в ночном небе. Вместе со вздохом с его губ сорвался самый очевидный ответ:       — Потому что остаться здесь — это то, чего я сейчас хочу.

***

      Снег над их головами кружил и вихрился, и уличные фонари горели теплым желтоватым светом — время неумолимо приближалось к одиннадцати, но оно, спешившее весь вечер, словно замедлилось в последние мгновения уходящего года, сменило бег на неторопливый прогулочный шаг, позволяя успеть незавершенные дела и насладиться тягучим ощущением безмятежности и праздничного предвкушения.       Мэй Няньцин разжал слегка порозовевшие от холода пальцы — Цзюнь У не вздрогнул, но будто бы слабо качнулся, когда прохладная ладонь советника опустилась на его щеку. Пальцы погладили ее, как делали долгие годы в их прошлом мире, и Цзюнь У наклонил голову, мимолетно касаясь центра ладони губами. Его горячее дыхание скользнуло по чужой коже, и несколько мелких снежинок, успевшие упасть, мгновенно растаяли.       — Ваше Высочество... вы не собираетесь вставать? — мягким и негромким тоном спросил Мэй Няньцин, и нежный розовый окрас на его щеках был отнюдь не только следами мороза.       Цзюнь У не ответил: его ладонь обхватила кисть Мэй Няньцина, и горячие губы коснулись места ближе к фалангам пальцев.       — Нет, пока ты не согреешься.       Следующий поцелуй опустился на костяшки: тепло ужалило острые полукруги.       — Если мы выберемся из снега, это будет гораздо проще, — проворчал Мэй Няньцин.       Цзюнь У усмехнулся, встретившись с ним взглядом. И тогда легкие прикосновения к его ладони неожиданно прекратились.       Они целовались и раньше — у ворот Храма Предков в Уюн, в полузаброшенной хижине после его падения, на горе Тунлу, когда ярость требовала выхода, а горечь и жажда тягостно рвали душу когтями.       Но когда они соприкоснулись губами сейчас, все замерло. Были только они — была только тоска, нашедшая выход, и прикосновения, получившие волю. Был поцелуй — горячий, пламенный, от которого снег должен был таять раньше, чем соприкоснется с их кожей. Была потребность — и было решение, когда вместо того, чтобы сделать вид, что они незнакомы, они оба ощутили жгучую необходимость задержаться друг с другом.       И когда Мэй Няньцин обхватывал ладонями чужое лицо, когда крепкие руки обнимали его под лопатки, не позволяя больше уйти, и когда они, задохнувшись от недостатка кислорода, замерли, не отстраняясь, но прикасаясь друг к другу лишь кончиком носа, было счастье — робкое, зарождающееся, подпитываемое их теплом, и ощущение правильности.       — Так что там насчет предложения подвезти старого друга домой? — отдышавшись, спросил Мэй Няньцин, и Цзюнь У, наконец, поднялся, снова вытаскивая его из сугроба.       — Только в том случае, если до твоего дома мы доберемся быстрее.       Мэй Няньцин в этом практически не сомневался — его дом находился определенно далеко от центра, где почти наверняка, в каком-нибудь бизнес-квартале, могла находиться двухэтажная (тут советник совершенно уверен) квартира Цзюнь У.       — Тогда, Ваше Высочество, я рад, что смогу снова встретить этот праздник с вами.       Когда Цзюнь У завел мотор и навигатор проследил направление до дома советника, когда щелкнул на нужные кнопки и отопительные приборы выдохнули в них горячим воздухом, а на неоновом экране панели управления с прогнозом погоды загорелось белоснежное "ясно", Мэй Няньцин подумал, что иногда нелепые технологии могут быть правы.       Иногда ясность наступает даже в заснеженную метель.       Иногда люди находят друг друга.       В самую       волшебную ночь.