the chamomile

      Когда полы платьев назойливо шуршат в тесном и душном, томном полумраке, а уста издают площадной до жути звук, девушки глядят друг на друга сквозь полуприкрытые очи, в мучительном нетерпении опустевшие лёгкие наполняя пронизанным пылью пустынной комнаты воздухом, за ткани парчовые нещадно хватаясь, словно нуждались в них не меньше, чем в собственном дыхании.       — А если увидят?..       — Не увидят.       Когда свет пробившейся вот-вот из-за груд надоедливых облаков луны пронизывает старую пыльную штору, местами потрёпанную, льётся нежной тонкой струёй по оголённому декольте, и тогда два крупных драгоценных камня глядят — по-иному, не так как обычно — истощённо сонно в бледное, покрытое пылающим румянцем серьёзное лицо.       Стоит темноволосой подступиться ближе, как особа напротив, чужие руки в свои заключив и собственными пальцами оковав, совершает тактическое отступление, ни больше, ни меньше, а ровно на тот же совершённый Митаке шаг.       — Почему?       — Я не могу!.. — Сглотнув, обладательница глаз-благородных бериллов краснеет, теряя в прежней пьянящей голову напускной уверенности ещё с пару сотен грамм веса собственных масок, коих у дивы было, и правда, более чем в достатке.       — Ты не можешь сейчас взять и уйти, Мока, — Тёмные тонкие брови хмурятся слегка, пока отливающие винной глубиной глаза поблескивают похотливо в тусклом лунном свете.       Ещё один шаг вперёд.       Ещё одно отступление.       — Невообразимо, неужто моей милой Ран хватит смелости заставить меня остаться?       — Прекрати издеваться.       Будь рядом стена, стол, да что угодно — всенепременно, раздался бы стук кулака по поверхности — какой, абсолютно не имеет значения, поскольку рядом её всё-таки не оказалось.       — Значит, не хватит?       Ещё один шаг вперёд, уже в разы шире, и, казалось бы, должен последовать и шаг назад, такой же ширины.       И он происходит, однако камень обжигает своей прохладой разгорячённую смущением нежную девичью кожу.       Топлёное молоко.       — Как-будто ты дашь мне шанс.       Неловкий смех прерывается ещё одним до жути терпким поцелуем.       Вновь это чувство, подобно тому, если бы внутри тебя оказался до точки кипения доведённый котёл с водой, обжигающий и одновременно приятно согревающий внутри всё, чего только коснётся.       Вновь эта жгучая сладость на языке, вновь запах орхидеи бьёт в чувствительный ко всяким ароматам нос, и слышится навязчиво резко, вкупе со сладостью грубых и напористых губ приторно.       Вновь эти навязчивые нелепые прикосновения, и, когда одно из таких ощущается холодным льдом на разгорячённом огнём стыда и низменного возбуждения бедре, на губах выступает ещё и вкус крови.       Солоноватый, с металлическими нотками, он мешается со сладостью орхидеи, и кажется, что у обеих сторон окончательно, вскружив, сносит бушующие плотской пошлостью головы.       Нелепой борьбе положен немой конец ровно тогда, когда тёплые и чуть пухлые, мозолистые руки касаются чужих колючих плеч.       Под пышным подолом платья оказывается уже две ладони, всё такие же холодные, изящные и ловкие, замирая, когда в протяжном от желания стоне так и слышится неугомонная мольба.       Когда тяжёлые ткани оказываются в одной руке, а вторая, чуть щекоча, поднимается выше, светлые ресницы подрагивают, складываясь в единый ровный ряд на рваном, нетерпеливом вздохе.       Рука замирает на половине пути, и Митаке смотрит на чужое лицо с неподдельным интересом, изучая каждую деталь.       — Молю, не томи!..       — Но ты же так противилась, к чему всё это?..       Поцелуй мажет нежно за ушком, куда в последующем утыкается чужой островатый кончик носа, как в ночной тишине пустующей комнаты резиденции раздаётся тихое хныканье.       — Невинная, как ромашка.       Поцелуи градом осыпаются на оголённую пошивом платья грудь девы, а рука вновь медленно скользит по вспотевшему от тяжести и плотности тканей бедру, отчего лёгкая сорочка так и норовила прилипнуть к нежной девичьей коже.       Коснувшись концами всё ещё прохладных пальцев чужого лона, брюнетка на секунду замирает, опьянённая видом напрягшейся подобно струне девушки.       Как только на клиторе начинает ощущаться лёгкое давление, светловолосая обрывисто вдыхает, ощущая, как корсет начинает сдавливать со всех сторон лишь сильнее, чуть мешая нормально дышать, словно бы надевали его лишь второй раз за жизнь.       Круговые движения ловких пальцев прохладных рук раздаются очередной волной разливающего по телу жара, отчего с пухлых надкусанных губ раздаётся скуляще-молящий стон.       Опустив ткани, теперь уже освободившейся заметно уставшей рукой Ран лицо чужое, чуть щёки горящие сдавливая, притягивает к себе, запечатлев на них напористый и оттого несколько грубый поцелуй.       Когда разгорячённое девичье тело достигает пика своего напряжения, на секунду Аобе начинает казаться, что она вот-вот задохнётся, захлебнётся в бурном потоке собственных чувств.       Ещё одно тихое поскуливание, молящее о большем количестве прикосновений, заглушается очередным грубым соприкосновением губ.