Проблемы вдохновения

— Вот почему Кшахревар не получит от меня ни монеты на свои проекты, — говорил аль-Хайтам за ужинами, и это была одна из самых любимых его фраз за последние недели. — Когда у тебя появляется новая работа, моя спокойная жизнь превращается в настоящий кошмар. — М-м-м, — отзывался Кавех, ломая зубами очередное перо. И на этом весь их короткий спор заканчивался. Аль-Хайтам не оставлял попыток достучаться, обратить на себя внимание, привить свои привычки, установить новые порядки и едва ли не перевернуть принципы мироздания — лишь бы Кавех перестал. Но его старания пропадали в вихре вдохновения и бессонных ночей. Его нотации заглушались мерным кипением турки на огне и пятой (или уже шестой?) чашкой кофе за утро. Его списки десяти, двадцати, сотни Причин, Почему Кавех Ведёт Себя Безответственно, погребались под грудой чертежей и пустых ватманов, которым чертежами только предстояло стать. Кавех знал, что, погружаясь в работу, он действительно становится не таким идеальным соседом, как обычно. В иные дни, когда он мог позволить себе пять минут перерыва, он говорил аль-Хайтаму чистую правду: — Если тебя это раздражает, мы можем заказывать ежедневную уборку. Аль-Хайтам тогда картинным жестом непризнанного гениального актёра поднимал бровь — невербальное «Да ты что, а ещё великолепные идеи будут?» И, не отвлекаясь от очередного заумного тома сухой бредятины, поправлял: — Я могу. Но, увы, я не собираюсь заниматься перепланированием ежемесячных расходов до следующего квартала, — и показательно переворачивал страницу, чтобы красноречиво намекнуть, что читать книгу и нотации он может одновременно. — А твои приступы аблютофобии слишком спонтанны, чтобы я всерьёз включал расходы на уборку в финансовый план. — Как-как ты обозвал моё вдохновение? Аль-Хайтам поднимал спокойный взгляд, в котором плескалось ангельское терпение пополам с искренним удовольствием от поддёвки. Окидывал этим удовольствием Кавеха с головы, где между волос торчало грязное перо для письма, до ног, подминавших собой россыпь ватманов прямо на полу. И молчал. — Тогда знаешь, что? — задыхался возмущением Кавех. Молчащий аль-Хайтам — худшее наказание в спорах, потому что как, скажите на милость, спорить с человеком, который даже не трудится открывать рот. — Тогда ты… аблютофил! Тебе, академическому сухарю, никогда не понять… — С лингвистической точки зрения ты использовал корень, который… — …какая редкая удача, когда новый проект и вдохновение творца сходятся вместе… — …означает сексуальное возбуждение от наведения чистоты… — …это станет новым архитектурным шедевром Сумеру, ясно тебе? — …в то время как мне просто нравится, когда в моём доме чисто. Они смотрели друг на друга. Аль-Хайтам спокойно переворачивал ещё страницу. Кавех переводил дыхание от чересчур громкого тона, ловил себя на мысли, что ему нужна ещё чашка кофе, и бросал себе за спину: — Мизофоб. Сойдёт? — Чтобы с утра здесь было чисто, — не вёл и бровью аль-Хайтам. Хотя откуда Кавеху было знать, как выглядит его лицо на той точке спора, когда ему не хотелось на него смотреть. Кавеху достаточно было уже того, что они с аль-Хайтамом виделись слишком часто даже для соседей. Он на его лицо насмотрелся — не хочу. Мог бы зарисовать по памяти, если бы сильно захотел, но, к счастью, не захочет. Мог бы с закрытыми глазами, водя пером по белому листу, в несколько штрихов набросать его точёные черты, острый подбородок и контуры скул. Мог бы повторить мягкий изгиб губ, приподнятые уголки глаз, нос с горбинкой и падающую на высокий лоб чёлку. Мог бы, если бы сильно захотел, но, к счастью, не захочет. Однажды Кавех даже сказал ему, что отрастить чёлку было правильным решением: отвлекало от пустынного моря вместо лба, «там мог бы поместиться ещё один мавзолей Алого короля, поверь, я знаю его точную площадь». Аль-Хайтам даже не моргнул, но, судя по оставленному на следующий день сквозняку, из-за которого Кавех заболел, — почему-то обиделся. По мнению Кавеха, он редко бывал прав — кроме тех случаев, когда цитировал свой литературный бред, и то лишь потому, что в нём нельзя было понять смысл. Но в одном Кавех не мог ему возразить. Он и сам прекрасно знал, что — погружаясь в работу, он действительно становится не таким идеальным соседом, как обычно. Его проекты даже в моменты отсутствия вдохновения, когда всё становилось обычной рутиной, надлежало доводить до идеала — Кавех не простил бы себе, это было вопросом репутации. Но когда новый заказ и неудержимое желание на кончиках пальцев накладывались друг на друга… что ж, в глазах аль-Хайтама это, вероятно, действительно была катастрофа. Белые ватманы лежали на всех поверхностях. Сломанные перья стояли в стакане в ванной вместо зубных щёток. Чашки от кофе множились «непостижимым путём, скорее всего, митозом» — ворчал Тигнари, если заглядывал в гости, и Кавех понятия не имел, из какого карманного пространства аль-Хайтам доставал новые. Он даже не задумывался, что в ящике стола может храниться столько готовой бумаги — просто брал, когда возникала нужда. Кавех в такие периоды всегда мало спал, и тусклая лампа горела в его комнате до самого рассвета — обыкновенно её выключал аль-Хайтам, когда вставал. Если Кавех ещё не сопел лицом в стол, он удостаивался сухого «Твоя очередь покупать свечи», а если у аль-Хайтама было особенно хорошее настроение — то ещё и «Чернила с носа вытри» вдогонку. Кавех не вытирал. Потому что тут же об этом забывал, снова падая в мир айванов, пештаков и бадгиров, выпивая чашку за чашкой, ломая перо за пером, отбрасывая чертёж за чертежом. Он мог и вовсе не выходить из дома, живя и функционируя на кофе и коротких вечерних перепалках, когда аль-Хайтам возвращался из Академии. Они не разговаривали или разговаривали слишком мало и неплодотворно, чтобы Кавех мог запомнить, по каким чертам его характера проехались на этот раз. В его загруженной голове, забитой цифрами и эскизами, не находилось места на достаточно колкие ответы, и аль-Хайтам, кажется, считал это его состояние смешным. Во всяком случае, он точно смеялся, когда посреди ночи встречал привидение Кавеха бездумно разглядывающим их арочный проход на кухню. — Тебе никогда не казалось, что эта арка несимметричная? — Нет, — аль-Хайтам фыркал, проходил мимо и задерживался у комнаты, только чтобы посоветовать лаконичное: — Ложись спать. — Я не могу. Арка несимметричная. Её при строительстве точно перекосило влево. — Она придёт к тебе в кошмарах и рухнет прямо на голову? Кавех облизывал губы, жмурился на мгновение до белых пятен перед глазами — оценивал риски, вспоминал, когда в последний раз ему снились кошмары. Когда в последний раз ему хоть что-то снилось. Когда в последний раз он вообще спал. — Не хочу проверять. Запишу тебе список материалов, сходи на Большой базар. Я займусь этим перекосом, когда… — Не займёшься, — фыркал аль-Хайтам снова. Не потому что запрещал, а потому что знал. — Ты с утра о нём даже не вспомнишь. Иди спать. И исчезал в комнате, оставляя Кавеха разглядывать точно перекошенную арку и задаваться несколькими вопросами сразу. Не переоценивают ли люди ценность сна? Какой градус у перекоса и сколько часов потребуется, чтобы довести до идеала? Когда в последний раз аль-Хайтам вообще интересовался тем, спит Кавех или тихо ругается себе под нос над проектом, где всё вырисовывается не так, как ему надо? Редко. (часто) (каждый чёртов раз) (просто в списке приоритетов Кавеха обращать внимание на аль-Хайтама и его иногда-мне-не-всё-равно-приступы — почти как решать загадку возникновения Тейвата. Проще спроектировать храм Сурастаны с нуля, чем задаваться лишними вопросами) Нет, разумеется, Кавех исполнял свои обязанности идеального соседа по мере сил. Когда чертежи лежали ровной стопкой на рабочем столе, а не множились по всем поверхностям, он закупался продуктами, заказывал ужин, распахивал окна в спальне аль-Хайтама, чтобы затхлый воздух не засушил его чёрствые мозги ещё больше, под настроение даже приносил цветы — освежить скупой интерьер. Аль-Хайтам всегда находил, к чему придраться, иначе он не был бы аль-Хайтамом, но попытки Кавех не оставлял. Ему нужно было к чему-то апеллировать во время их долгих споров о том, «что ты вообще полезного делаешь в моём доме» — тех самых споров, которые всегда заканчивались одинаково. Аль-Хайтам тёр переносицу устало, откладывал книгу и прямо в лоб, ядовитым взглядом протыкая насквозь, цедил: — Когда ты уже съедешь? Кавех оскорблялся. Кричал про их добрососедские отношения, собственную заботу, что-то о продуктах, окнах и цветах. Потом уходил. Иногда — в комнату, иногда — из дома. Однажды даже принялся собирать вещи, но в процессе понял, что их слишком много, а ему негде остановиться, и остаток вечера пришлось терпеть поддёвки совершенно иного уровня. Их ссоры были необязательными, но привычными. Кавех склонен был считать, что у них с аль-Хайтамом просто слишком разные взгляды на мир; аль-Хайтам — что языку Кавеха не сидится во рту; Тигнари — что это безнадёжный случай зашкаливающей пассивной агрессии; Сайно — что их нельзя оставлять в одном помещении, иначе оно взорвётся. Они никогда не извинялись и не мирились. Они просто расходились по углам, а потом в ящике стола у Кавеха лежали новые перья, у кровати аль-Хайтама менялся цветочный букет — и до следующей ссоры они снова могли разговаривать. Перебрасываться остротами и практиковаться в сарказме, но — разговаривать. И так случалось вне зависимости от внешних обстоятельств. Даже когда за завалами неудачных проектов исчезал деревянный пол и Кавех перепачканными в чернилах пятками попирал собственные наработки. Даже когда аль-Хайтам возвращался из Академии, выволоченный очередными придумками мудрецов, и обругивал каждый квадратный сантиметр этого пола, пробираясь к комнате. Даже когда по дороге поносил Кавеха на чём свет стоит, а тот вяло мычал что-то в ответ сквозь кончик покусанного пера. — Держи, — однажды заявил аль-Хайтам, складывая Кавеху в угол стола неровную стопку листов. Тот оторвался всего на мгновение — скользнуть по ним взглядом, признать собственные бешеные эскизы, зафиксировать пальцы аль-Хайтама поверх. Мечта художника, а не пальцы. Хорошо смотрелись бы декоративной статуэткой на письменном столе. — Если они лежали на полу, — пробормотал Кавех, — они и должны там лежать. Верни откуда взял. Аль-Хайтам остался над столом — тяжёлая тень непонятной смеси эмоций, загадка возникновения Тейвата, на которую в гудящей голове не было места. Кавех спиной мог чувствовать его взгляд на себе. Потом на десятке чашек. Потом опять на себе. — Они лежали на улице, — хмыкнул аль-Хайтам вдруг, — за моим окном. Допускаю, что ты таким образом их сушишь, но бельё даже в безветренную погоду фиксируют прищепками. Тебе тоже стоит задуматься. — М-м-м, — равнодушно протянул Кавех. Мысль добиралась до мозга медленно, неохотно, а когда наконец добралась — пришлось повернуться и нахмурить брови. — Постой, ты сказал — на улице? Я оставил их в комнате. — В моей комнате. — Не придирайся к словам. Аль-Хайтам закатил глаза. Непонятно зачем попытался сгрести в кучу завалы чашек с мёртвой кофейной гущей на дне, которую теперь только молотком отбивать. Сдался на первых четырёх, и Кавех задней частью мозга и траурным хмыканьем похоронил его несостоявшуюся карьеру официанта. — Окно было нараспашку, — сказал аль-Хайтам с нагромождением чашек, за которыми исчезло его лицо. — В следующий раз, когда пойдёшь проветривать мне назло, хотя бы чертежи убирай. По ним чуть не протопталась половина города. — М-м-м… Кавех отвернулся, чтобы не вытеснять строгие колонки цифр в голове картиной вен, бегущих по предплечьям аль-Хайтама. К длине, ширине и высоте машрабии в конце мысленной таблицы прибавился параметр «процент раздражения аль-Хайтама сегодня — двадцать». Кавех встряхнул головой, рассыпая неряшливую причёску по плечам. Исчезновения аль-Хайтама из комнаты он так и не заметил. Момента, когда машрабия под веками превратилась в слепок чужого предплечья, а среди параметров появилась длина окружности и степень желания дотронуться, — тоже. Как и новых шагов за спиной от двери. Аль-Хайтам молча поставил перед Кавехом новую чашку кофе. Его ладонь размытым пятном зависла в воздухе, будто ещё секунда — и она потреплет Кавеха по макушке, как маленького ребёнка, или, что куда более вероятно, ткнёт в эту чашку носом. А потом упала и смазалась на периферии. Кавех поднял плавающий в растерянности взгляд. — Пей, — пожал плечами аль-Хайтам. — Я ложусь спать. Начнёшь шуметь туркой в середине ночи — я отправлю твои чертежи назад на улицу. Кавех усмехнулся. Интересно. У него на улице были чертежи?.. Кофе пах заманчивой бодростью и перспективой проработать с ясной головой ещё час-другой. Кавех потянулся за ним механически, как крокодил тянется за куском мяса на удочке, погрел негнущиеся пальцы о чашку, втянул носом жареные зёрна. Был бы он в сознании — он бы обязательно поинтересовался, что за яд аль-Хайтам ему подсыпал, но организм кричал, что ему наплевать, пока кофе выглядит как кофе и пахнет как кофе. Так что Кавех, пожав плечами, сделал глоток. Потом ещё. Вкусно. Почти такой же крепости и сладости, как обычно он варил себе сам. — Увидимся с утра, — окликнул аль-Хайтам, успевший телепортироваться к выходу из комнаты, — когда ты опять будешь лежать головой в стол. Кавех потянулся. Данные в мысленной таблице обновились сами собой, базируясь только на тоне голоса, в котором уставшему мозгу чудилась улыбка. «Процент раздражения аль-Хайтама — ноль». — Хайтам, — позвал Кавех тихо. Он думал, что в комнате уже никого нет. Думал, что и с чашкой кофе замечательно пообщается. Но нулевой процент раздражения за его спиной соизволил ответить: — Что? Кавех повернулся. Аль-Хайтам, стоя в дверях, и правда улыбался — но Кавех склонен был считать, что у него на носу опять чернильное пятно, которое изрядно его веселит. Или что тень от лампы провоцирует на обман зрения. Или что от недосыпа у него начались галлюцинации. С аль-Хайтамом никогда не понять. Он загадка возникновения Тейвата, проект, которого Кавеху в жизни не воплотить. — Спасибо. Галлюцинация не ответила. Но Кавех, отворачиваясь к столу, продолжал чувствовать, как она улыбается.