Бедные птички

12 апреля 1992 года

В доме на Мещанской не горел свет. Несмотря на ранний час – около шести, – все окна были темны. «Снова подстанция», – подумала Элла, заходя в парадную. Консьерж вежливо поздоровался: его сморщенное, словно изюмина, лицо озаряло пламя свечи. При виде него женщину одолел неясный страх: склизкие, холодные щупальца обвились вокруг горла, ей стало трудно дышать. — Вам нехорошо, Элла Сергеевна? Она посмотрела на старика сквозь мутную пелену, прижала к груди пакет с покупками и, пробормотав отрывистое «Нет!», засеменила к лестнице. Ноги подгибались. На стенах мерещились живые тени – тянули лапы, но не касались, беззвучно смеялись, плясали… Вспомнилось, как на набережной мальчишка выразительно и надрывно читал отрывок из «Бури». Народ толпился; Галочка, домработница, остановилась послушать, и Элла разглядела в кольце фигур щупленького ребёнка. Одежда на нём висела, будто он сильно недоедал, но звонкий голос прорезал галдёж почти яростно; взор, которым юнец окидывал собравшихся, пробирал до костей. Казалось, ему известна какая-то тайна, затрагивавшая всех вокруг, и оттого строки звучали особенно тревожно. Женщина, разволновавшись, потянула Галочку за рукав. Та нехотя поддалась. Вслед им доносилось: «Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!» – и эти слова засели на целый день. Вдруг в доме завёлся нечистый? Гадалка же предупреждала: не переезжайте, дурная улица. Элла оглянулась и тут же прикрыла рот, чтобы не вскрикнуть. Консьерж стоял на прежнем месте. В чертах его не осталось ничего знакомого: губы растягивались в неестественно широкой улыбке, кожа сделалась восковой, что у мертвеца, глаза ввалились. От испуга не получалось ни пошевелиться, ни вздохнуть. Вопль застрял в горле. Тогда старик поднял ладонь и медленно помахал. Погасла свеча. Парадная погрузилась во мрак. В тишине раздался хлопок двери. Женщина сделала шаг назад, упёрлась в стену и, не сумев перекреститься, опрометью кинулась наверх. Сердце колотилось как безумное. «Все дьяволы сюда слетелись! Слетелись! Слетелись!» – стучало в голове, пока она не вбежала на третий этаж. Туфля зацепилась за ковёр; не удержав равновесия, Элла рухнула на пол. Пакет выпал – разбилась бутылка молока, по коридору раскатились апельсины, под рукой очутилась палка докторской. Недолго думая, несчастная ухватилась за неё. Кое-как поднявшись, выставила перед собой. Лестница пустовала. По коридору гулял сквозняк. В окне маячила верхушка ели. Не стоило отпускать Галочку до утра, вестись на уговоры: «Сегодня танцы, мадам! Меня пригласили…». Обошлась бы без них – невелика потеря! Или на крайний случай не отказываться от предложения мужа заночевать у сестры: правда же давно не виделись. Выпили бы портвейна, сыграли в преферанс с племянницами… Женщина задрожала, насилу заставив себя пойти к квартире. Захотелось постучать соседке, вдове графа Тимирязева, да та отбыла в Ялту на прошлой неделе. С молодым любовником. Почему-то от этой мысли разобрала злость: и на соседку, и на её ухажёра, и, прежде всего, на мужа. Он-то второй год не возил семью к морю! Отправься чета куда-нибудь в санаторий – хотя бы в Сестрорецк! – женщине бы не пришлось трястись посреди коридора возле проклятой квартирки! Всё твердил: служба, служба, в канцелярии много дел! Знала Элла его дела: у тех груди из разрезов на блузах вываливались, а на юбках обязательно наличествовал «кокетливый» разрез. И запах «командировок» запомнила – цитрусовый, с лёгкой примесью табака. Вспыхнувшая ни с того ни с сего обида заглушила страх. Сразу нашлась замочная скважина, ключ тоже попал в неё с первой попытки. За рассыпавшейся снедью женщина решила отослать мужа и заодно устроить ему скандал, ведь Виктор Васильевич, конечно, заспорит, припишет мужское достоинство, чин! Если же не возразит, она всё равно с ним поругается: за санаторий и загубленную молодость. В прихожей воняло сигаретами. Снова кольнул гнев: договаривались же, чтобы курил на балконе! От запаха вечно одолевали мигрени. К тому же домработница жаловалась на прожжённую обивку кресла. Нет, невыносимо! Не вечер, а какое-то издевательство! Тихо играла музыка. «Магнитофон», – догадалась хозяйка, однако припомнить песню не получилось. Такой кассеты никто не брал: Элла предпочитала классику, Витя любил отечественную. Неужели приходил кто? Муж не предупреждал о гостях… На журнальном столике, видневшемся через приоткрытую дверь, она заметила два бокала. Всё внутри опустилось. Пустой лежал на стопке документов. Отколотый край переливался. Другой, наполовину полный, частично закрывала бутылка. Женщина не сняла ни пальто, ни туфли и направилась в спальню. Эмоции куда-то улетучились, забылись недавняя паника, жуткий лик старика. Злиться не находилось сил. Разве что на себя – за доверчивость, потакание. Слабость в конце концов. Дура, ну какая дура! Витя уговаривал остаться у сестры, выпроводил Галочку под благовидным предлогом – помочь жене с покупками. Ничего же не заподозрила! Ни-че-го. Теперь вот кассета с незнакомой музыкой, вино! Ситуация прояснялась с каждым шагом. Ей послышался аромат парфюма. Тот самый – цитрусовый. — Витя… Мужчина замер у окна в одних трусах. Не обернулся, не отнял от губ чёртову сигарету – так и созерцал город. Элла оглядела развороченную кровать. С изголовья свисали брюки. Рубашка, залитая чем-то тёмным, валялась у злополучного столика. Не надо быть следователем, чтобы понять, где свершилось вступление. До постели не дотерпели. И бокал разбили – хрустальный, из набора. Родители подарили на свадьбу. Женщина сглотнула. — Где она, Витя?.. Голос неприятно сипел. Муж не ответил. Он вообще никак не отреагировал: безмятежная ночь, очевидно, занимала его больше жены. Слёзы потекли против воли. Элла, пошатнувшись от нахлынувшей слабости, приблизилась к нему. На плече виднелся след помады. Женщина едва подавила порыв вцепиться изменнику в шею. И царапать, душить, полосовать... За семнадцать испоганенных лет! Сколько раз она воображала его кровь под ногтями, представляла, как легко нож входит в податливую плоть или пуля проделывает отверстие прямо во лбу. Засыпая, мечтала, чтобы муженька наконец-то сразил сердечный приступ – предпочтительно в постели с пассией, в самый неудобный момент. Он заслужил. Заслужил. Элла ненавидела его до того страстно, что иногда взор застилал туман и она боялась воплотить желание наяву. Он продолжал игнорировать её присутствие, и здесь хозяйка не выдержала. — Где?! Говори, Виктор Васильевич! Куда ты её спрятал?! В шкаф, под кровать?! Ну! Где она, я тебя спрашиваю?! – заорала и, схватив мужчину за руку, развернула к себе. Выпала сигарета. Он зашатался, как пьяный, и ничком повалился на жену. От неожиданности та плюхнулась на пол, прижав к груди неподъёмное тело. Задетый локтем бокал разлетелся на кусочки. Разило алкоголем. Добавлялся к нему и другой запах: тяжёлый, металлический… Она ощутила что-то влажное. Рукава пальто, блузы быстро пропитались. — Просыпайся! Она потрясла мужа за плечо и, не получив реакции, попыталась отпихнуть. Взгляд зацепился за сползшую простынь. По ней растеклось большое пятно. Удивительно, что не приметила раньше… Снова охватила тревога. Женщина подняла ладони. В свете луны блестела кровь. И под ногтями, и на подушечках, запястьях. Его. Витина. Вместо крика вырвался невнятный хрип. Элла отползла, исцарапавшись осколками. Умер? Нет, нет! Убит! Тело мужчины лежало на боку. По бледному туловищу тянулись красные потёки. Её начинало трясти. — Помоги… В зеркале над кроватью возник силуэт. Он остановился в дверном проёме, а женщина от ужаса побоялась обернуться. Во мраке глаза пришельца горели алым. Он улыбнулся точь-в-точь как старик внизу – и эта широкая, злая улыбка не принадлежала человеку. Затем прижал палец к губам. Его кожу тоже пачкала кровь. Элла всё-таки закричала. Убийца двинулся к ней – неторопливо, даже крадучись, – и тогда мир накренился. Исчез. Она лишилась чувств.

Лети, лети, сойка!

Пока не вспыхнет зорька.

Укройся за лесами,

За жёлтыми полями.

Охотник тебя ищет:

И день, и ночь он рыщет.

Загнать мечтает в клетку,

Поставить свою метку.

Лети, лети скорее!

Пока что он глупее.

Следы ему запутай.

Окутай душу смутой.

Ты спрячься средь сестричек –

Таких же бедных птичек.

Молчи, не пой, родная!

Иль смерть наступит злая…

(старинная детская песенка)