всё, что нас связывает

Завтра я полюблю тебя снова, у нас такая игра. Всё бесконечно ново в мире, где ты и я...

Поток холодного воздуха врывается в павильон через открывшуюся дверь и прокатывается по полу, до самой двери её гримёрки, возле которой она протягивает помощнице айфон и спешно направляется в сторону зала следом за модераторами, удерживая под руку своего директора. - Сейчас отснимем Пелагею, дальше Валерия, а потом вы... - вкратце обрисовывая последовательность действий, сообщает девушка, пока они идут до гримёрки. - Пелагея тоже здесь? - он старается не показывать своего удивления, делая пару глотков кофе. Впрочем, ответ на этот вопрос уже и не требуется, поскольку буквально через пару секунд они пересекаются посреди коридора, проходя мимо друг друга. - Привет, - так небрежно бросает она, не останавливаясь и даже не замедляя ход ни на секунду. - Привет, - заторможенно успевает кивнуть он, тоже не остановившись, но хотя бы обернувшись ей вслед.

Он оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли он, но она не оглянулась...

Он хмурится, но больше ничего не говорит, не спрашивает и никак не комментирует произошедшее. Он и не ждал, что она вдруг резко бросится к нему на шею, повиснет и будет несколько десятков секунд непрерывно повторять ему на ухо, как сильно скучала почти год. Почти скучала. Не ждал, но надеялся. Она сама не понимает, почему прошла мимо и не расщедрилась хотя бы на секундные объятия, словно он для неё самый чужой человек. Самый чужой из всех близких. Она высвобождает свою руку и отпускает директора, и неизвестно, зачем она вообще в него вцепилась. Как будто никогда не носилась по этим коридорам на высоченных каблуках без чьей-либо помощи и без риска убиться. Как будто сейчас самое время для излишних мер предосторожности. Как будто. Как будто. Как будто. Он предупреждает, что будет петь под плюс, потому что садится голос. Он держится ещё каких-то двадцать минут, успевая переодеться и пережить грим, а потом хватает куртку и уходит на улицу курить. И просит свою помощницу остаться в гримёрке и не идти за ним. И конечно, она понимает, что дело не в курении. Всё опять происходит так по-дурацки, как и всегда; как и всегда здесь. Он всегда здесь курит, а она всегда уходит сама по себе. Он бросил пить и извинился, она прочитала и не ответила. Они оставили на этом ебучем «Мосфильме», может быть, лучшие годы своей жизни и оба сделали вид, что это ничего не значит. Разве у памяти есть срок годности, а у любви - срок давности? Разве в этих павильонах не заперта вечность? Разве хоть что-то на земле проходит бесследно? Разве он не заслужил банального «Как дела?»? Разве она заслужила это небанальное «Дорогая Полина»? Она не встречает его на обратном пути в гримёрку и успевает огорчиться по этому поводу на пару минут, потом решает, что это даже к лучшему, а он решает дальнейшую судьбу их возможной встречи, когда дожидается её у выхода. - Пелагея, - он называет её полным именем, теперь уже вынуждая обернуться. Сегодня он называет её хотя бы правильным именем. - Отойдём? Она колеблется с секунду, а затем отдаёт свою сумку директору и делает к нему несколько шагов навстречу. - Поль, мы вообще-то спешим, - напоминает тот, окидывая Диму слегка презрительным взглядом. - Всё нормально, - заверяет она, давая понять, что не забыла о том, что они торопятся, - Иди в машину, я сейчас приду... Он тоже провожает его взглядом, про себя подмечая, что не родился ещё на свет тот директор, которого она бы предпочла ему; которого она бы действительно послушала в этой ситуации. - Я что, такой незаметный, что ты чуть дважды мимо не прошла? - интересуется он, в этот раз всё же делая скидку на то, что она его не увидела. - Я правда очень спешила, - она начинает оправдываться, но быстро заканчивает, - Извини, если опять задела твое самолюбие... - Кто бы говорил про самолюбие, - парирует он, делая затяжку второй по счёту сигареты, - Пошли! - Куда? - непонимающе глядя на него, уточняет блондинка, но всё же идёт следом. - Тут недалеко, - поясняет он, беря её под руку на случай, если она захочет поскользнуться. И она правда всё ещё спешит и не знает, куда они идут, а он хочет позлить её директора и не добавляет больше ни слова насчёт заданных координат. В конце концов, у него минут пятнадцать до мотора, а у неё ещё одна съёмка через полтора часа... и разве это не повод вот так вот прогуляться по излюбленной территории «Мосфильма» и вместе насладиться последними днями осени? Конечно же, не повод. - Зачем нам туда? - неожиданно спрашивает она, притормаживая, - Нас больше ничего не связывает с этим павильоном... - Тогда нас вообще ничего больше не связывает, - заключает он, продолжая путь. - А ты можешь просто остановиться и поговорить со мной? - не выдерживает она, вынуждая его остановиться, - К чему эта увлекательная экскурсия? Мы не виделись больше полугода... - Я думал, тебя этот факт, наоборот, очень радует. - Моё отношение к тебе никак не поменялось ни тогда, ни сейчас. Он смотрит на неё, замерев и затаив дыхание, словно тот тугой комок где-то внутри резко развязывается и падает с обрыва куда-то в пропасть. И нет никаких додуманных им самим обид, злости и ненависти. Только одно вполне объяснимое «Ты мог мне позвонить, мы бы всё выяснили». - Тогда почему ты даже не остановилась? - если бы всё было как раньше, то как раньше было бы абсолютно всё. Это очень простая истина. - Потому что я не знала, что ты выкинешь на этот раз... - на удивление, честно отвечает она, - Сделаешь вид, что мы не знакомы, или просто промолчишь? - Ты ничего мне не ответила летом, а тогда... на Мальдивах... - он берёт выше и заходит всё дальше, полагая, что это необходимо обсуждать именно здесь. - Мальдивы здесь не причём, - возражает она, не понимая, зачем он соединяет всё вместе, - Ты первый начал смешивать личное и работу... Мы записали эту дурацкую песню в двух версиях, но твоя гордость оказалась сильнее. А мне просто стало неприятно, что ты не ценишь чужое время... - Почему она дурацкая? - невесело усмехается он, из всей её пламенной речи выделяя только этот момент. - Потому что у меня теперь на неё триггер, - пожимает плечами она, объясняя это очень просто. - И на павильон, с которым нас больше ничего не связывает? - предполагает он. - Мне не нужен никакой павильон, чтобы помнить всё, что было, и всё, что связывает нас, хоть с ним, хоть без него, - это оказывается ещё проще. - А мне нужна ты, - слишком резко, но от того не менее уверенно заявляет он, - Потому что «Голос», и этот павильон, и весь «Мосфильм» – это единственное, что связывает нас навсегда... Это всё, что останется здесь и будет хранить в себе память, даже когда мы уйдём. Она всё же обнимает его за шею и даже что-то тихо говорит ему на ухо; так тихо, что всё вокруг, кроме её шёпота, становится на «беззвучный» и замирает. Машина подъезжает в самый неподходящий момент, и водитель в лице её директора с максимально возмущённым видом предстаёт перед ними, без лишних слов намекая на то, что время вышло. - Поля, нам пора ехать, - констатирует он, открывая заднюю дверь машины. - Я тебя наберу вечером, - обещает она, отрываясь от него и отступая назад в сторону машины, - Хорошо? - Хорошо, - согласно кивает он, особо не наблюдая тут вариантов ответа. Она уезжает, а он так и остаётся стоять посреди дороги, где и прервался их путь к родному седьмому павильону. Он усмехается и думает о том, что, слава Богу, она не в курсе, что ему сейчас идти и петь эти «Цветные сны», которые будут триггерить её в новогоднюю ночь. Поток холодного воздуха окатит его с головы до ног, пробирая до самых костей и напоминая о предстоящей зиме, до которой рукой подать. Напоминая, что не только он всё помнит, но и его помнят... И неважно, на «Мосфильме» он или за МКАДом. Их связывает чуть больше, чем просто главный вокальный проект страны. Всех их. Насовсем. А смерти нет, есть только вечер...

Сколько промокших улиц о нас больше не напишут? Мы навсегда проснулись в мире, где только сны...