Девочка и могила

      В полусне Офелия ощутила, как снова начинает дрожать всем телом и всхлипывать, а затем её сразу же принимаются гладить по голове – размеренно и с невероятной бережностью. Знакомый лес за крошечным окном старого автомобиля служил свидетельством, что путь их почти завершился, но принимать «сидячее» положение девочке не хотелось.       – Мисс Бэйрд… – наконец выговорила она тоненьким голоском. – Как вы сумели забыть эти вещи?       – Вещи?.. – темноволосая пожилая женщина, на коленях у которой Офелия дремала почти всю дорогу, в лёгком непонимании нахмурилась, не переставая перебирать её светлые волосы.       – Вас ведь мучили, унижали… Ну, в тот год. Вы на Десятых Голодных играх видели, как убивают людей…       – Ты ничего не видела, – прервала её мисс Бэйрд. – Я позаботилась об этом.       Офелия выпрямилась, потерянно обняла себя за плечи и принялась смотреть перед собой.       – Офелия… он умер быстро. – Люси Грей, с огромным состраданием глядя на девочку, погладила её по руке, затем осторожно сжала её.       – Быстро?.. – ошеломлённо переспросила Офелия. – Его же… – её руки снова начали дрожать, и она попыталась спрятать их в рукава. – Его же разорвали живьём! Разве… разве так можно с живым человеком, хоть с кем-то…       – Эти люди тоже страдали долгое время, Офелия. Нечеловечески страдали по его желанию. Я вовсе его не порочу, просто это и есть правда… – Лицо Офелии стало совсем несчастным, и Люси Грей замолчала. Затем на несколько мгновений отвернулась, надеясь, что девочка не увидит, как и её саму бьёт дрожь, а глаза наполняются слезами боли. – Но ты права... Так нельзя ни с кем.       Офелия, содрогаясь от тихого плача, доверительно прижалась к своей пожилой защитнице – шаг, на который за дни одиночества и траура по родителям и кузине так и не решилась с дедушкой. Решилась лишь в самом конце, когда прощалась уже с ним самим – тоже приговорённым к смерти.       Её тогда впустили в оранжерею с разрешения сдержанной темнокожей женщины, которую называли командор Пэйлор (теперь она и занимала должность президента Панема), с искренним состраданием поглядевшей на одинокую девочку в ответ на её робкую просьбу. Заточённый со своими розами Кориолан Сноу поднялся навстречу внучке и, вздохнув, ответил на молчаливые отчаянные объятия девочки. Негромко звякнули наручники.       – Мне жаль, малышка, – проговорил он наконец.       – Ты болеешь?.. – испуганно спросила Офелия, когда он снова принялся кашлять в носовой платок, и на его губах остались следы крови. – Я могу принести лекарства…       – Нет, дорогая, это несколько другое.       – Противоядия тоже могу принести, – девочка вновь подняла на него взгляд – пристальный и решительный. – Если скажешь, где они лежат... Я не позволю тебе мучиться.       Ей сразу же показалось, что она говорит глупые и неуместные вещи, но в бледно-голубых глазах что-то дрогнуло и наполнилось не то особым теплом, не то каким-то странным потрясением – тем самым, с которым жестокие люди иногда смотрят на подлинные проявления доброты.       – Здесь уже не помочь, Офелия… Спасибо.       – Дедушка, что же мне теперь делать? – всхлипнула девочка после некоторого молчания. – То есть, если… если меня отпустят…       Кориолан тут же отвёл взгляд, и Офелия поняла, что он явно не верит в подобный счастливый исход для неё.       – У тебя осталась ещё одна родственница, моя сестра, – произнёс он наконец. – Её имя Тигрис. У неё магазин одежды в пяти кварталах от Круглой площади, живёт она там же... – он назвал точный адрес и велел Офелии повторить. – Разумеется, маловероятно, что она позволит, мы… слегка повздорили в последнюю встречу. – Кориолан скривился почти со стыдом и будто хотел добавить что-то ещё. Затем в задумчивости вгляделся в лицо внучки, провёл рукой по её светлым волосам, будто то и дело отыскивая в её облике напоминания о другом человеке. – И всё же она всегда оставалась добра, совсем как ты. Это было неизменным с самого детства, кто бы ни составлял её окружение…       Люди в чужой военной форме прервали их встречу буквально через считанные секунды.       – Мистер Сноу, президент Койн приказала сообщить вам некоторые сведения. Это касается новых Голодных игр с участием детей Капитолия. Включая… – и высокий молодой человек нарочито задержал взгляд на Офелии, – …членов вашей семьи. О, вы не знали?..       В тот же миг кто-то схватил Офелию под руки и под ошеломлённый окрик подоспевшей командора Пэйлор: «Что вы делаете?!..» вытащил из оранжереи с такой внезапностью и быстротой, что Офелия успела увидеть лишь полный бессилия дедушкин взгляд. Ещё никогда жестокий и властный президент Панема настолько не походил на обыкновенного человека.       …Их автомобиль неслышно остановился на лесной дороге. Ржавеющий робот, что вёл его, неуклюже выбрался вслед за хозяйками и, взирая на пожилую Люси Грей Бэйрд, замер, ожидая дальнейших распоряжений. Ещё одна диковинка из дальних неизвестных земель под стать своей владелице.       Люси Грей, как всегда сильно прихрамывая, направилась к заднему отсеку машины, Офелия же осталась на месте, пугливо подпирая спиной дверцу водителя. Она знала, что это стыдно – бояться гроба и мертвеца, стыдно перед дедушкой, но не могла двинуться с места. А может… Боже, может, даже не мертвец, а лишь то, что осталось после внезапной и страшной казни руками толпы, хотя мисс Бэйрд ограждала Офелию от малейших подробностей об этом… Офелия медленно осела на землю и зачем-то прикрыла уши. Её телом вновь завладела дрожь – гораздо сильнее, чем прежде.       – Мисс Бэйрд…       Так и не получив ответа (хотя прежде в подобных случаях мисс Бэйрд мгновенно оказывалась возле неё и принималась ласково успокаивать), Офелия, вытирая слёзы, всё же направилась следом за своей спасительницей.       Пожилая Люси Грей стояла перед раскрытыми дверцами заднего отсека автомобиля, стояла над заколоченным гробом Кориолана Сноу, не отрываясь глядела на него и, опустив одну руку на крышку, горько, надрывно плакала. Офелия подбежала к ней, обнимая сзади. Сжимая в объятиях и утешая друг друга, они вместе опустились на покрытую снегом лесную траву; мисс Бэйрд в знакомом жесте провела ладонью по её светлым волосам, с удивительной теплотой и нежностью вгляделась в её заплаканное лицо, и Офелия точно знала, чьи черты она ищет.       – Мисс Бэйрд… – через некоторое время после того, как они успокоились, Офелия грустно и нерешительно посмотрела на неё. – Вы же всё-таки его простили, да?..

ДЕВЯТЬ ДНЕЙ НАЗАД

      Их никто не остановил.       Это была она. Постаревшая на шестьдесят пять лет Люси Грей Бэйрд, его кошмар, его наваждение, стояла прямо перед ним, находилась от него всего лишь шагах в десяти. Не лесной призрак – из плоти и крови. Она смотрела на крошечные, едва заметные кровавые пятна на асфальте и ткани его чёрного пальто, смотрела в какой-то совершенной растерянности. На щеках у женщины и правда застыли дорожки слёз.       – Люси Грей…       Она подняла на него взгляд – медленно, словно не сразу решившись на это. В этом взгляде не было презрения или ненависти, не было, казалось, даже былого отчуждения, которое исходило от неё в их последнюю встречу в лесу у Дистрикта-12, когда она догадалась о его, Кориолана, причастности к смерти Сеяна, их близкого и дорогого друга. Казалось, её покрытое морщинами лицо превратилось в непроницаемую маску. Холодный камень, отчего-то залитый слезами.       Чуть пошатнувшись, будто ей стало дурно, Люси Грей сделала небольшой шаг вперёд, затем ещё один и ещё – к нему. Сноу не успел сконцентрироваться на мимолётно посетившем его предположении, не собирается ли она отомстить, как-нибудь особенно жестоко высмеяв его напоследок, затем на вопросе, не следует ли сделать это первым. Возможно, его рассудок пришёл в негодность, но он не мог отвести взгляда от того, как ужасающе она хромает, что так не вязалось с изяществом и красотой этой женщины, не исчезнувшими даже спустя столько лет. Хромота явно была давней – крайне давней, но определить её природу не составляло труда. Он видел её у каждого третьего по завершении далёкой войны, что пришла в его дом в детстве, – видел у солдат-капитолийцев, видел у грязных и оборванных пленных из дистриктов. У миротворцев и пленников, что были ранены на войне, завершившейся ныне, всё выглядело точно так же... почти так же. Хромоту от огнестрельных ранений было невозможно спутать ни с чем…       Кориолана забила дрожь. Он принялся ловить ртом воздух, с трудом осознавая, что с ним происходит. Потребовалось не более секунд трёх-пяти, чтобы справиться с этим и вновь обрести над собой контроль, но его память продолжали увечить чудовищные образы. Те самые, от которых он бежал изо всех сил, когда слышал проклятое «Дерево висельника» в исполнении Китнисс Эвердин, а затем и несчитанного числа других повстанцев – то, как они исполняли прощальную песню Люси Грей, превратив в своего рода революционный гимн смертников, то и дело запечатлевалось на камеры то в одном дистрикте, то в другом. Её песня превратилась в кару, изощрённое орудие пыток, как если бы Люси Грей спустя годы настигла его из мира мёртвых, дабы рассчитаться за всё. Тогда он верил, что она мертва…       Образы, не проступающие сквозь пелену времени, а всякий раз всплывающие так мгновенно и ясно, точно этих шестидесяти пяти лет не было, а орудие убийства только что покинуло его руки. Он с заряженным автоматом выходит из домика на берегу озера, он высматривает Люси Грей в лесу после дождя… Окончательно определив для себя, что оставлять её лишним (и единственным) свидетелем его недавнего преступления, а также капитолийского позора с Играми, может быть опасно для его будущего, он направляется вперёд, к лесной роще…       Пожилая Люси Грей стояла уже совсем рядом – и почти с робостью протянула руку, желая помочь ему встать. Кориолан потрясённо смотрел на неё. В карих глазах, что были устремлены на поверженного президента, застыл один только ужас. Но не перед ним, а за него…       За него.       …Он начинает охоту за ней, высматривая её следы под мокрыми кронами деревьев. Он с издёвкой размышляет, дрожит ли она сейчас где-то в зарослях или оплакивает своё разбитое сердце. Он находит на кусте шиповника оранжевый шарфик, который сам недавно подарил Люси Грей, задумываясь, не оставить ли его на память, когда закончит дело. В ответ на всё это его жалит змея – неядовитая змея из рук лучшего знатока змей в Дистрикте-12. Люси Грей кричит, когда его выстрел приходится в цель в первый раз…       – Люси Грей… – проговорил он едва слышно. – Что же я сделал с тобой, Люси Грей…       Люси Грей зажмурилась – словно от боли.       – Вставай, – тихо сказала она наконец. Откинув распущенные по плечам волосы за спину в своей обычной женственной манере, подошла ещё ближе, протягивая уже обе руки. С поспешностью, явно сама в полной мере осознав весь ужас его прилюдного позора. – Мне не нужно было приезжать... не нужно было, мне жаль…       – Нет, – отозвался он, соглашаясь. Он слегка подался назад, отстраняясь от её помощи и намереваясь подняться самостоятельно. Люси Грей покорно отступила, однако с тихим испуганным возгласом: «Кориолан!» тотчас же снова оказалась рядом, стоило президенту Сноу начать задыхаться и морщиться от боли в ожидании нового приступа вызываемого ядами кашля кровью. И тогда он упал ей в ноги.       «…Немного жаль её пугать. Что она делает сейчас – дрожит, затаившись в кустах, пытается приглушить рыдания? Наверно, сидит где-нибудь и оплакивает свое разбитое сердце».       «…Может, захочется оставить его на память?..»       Зажмурившись, вцепившись в её подол, едва заметно дрожа, он бессильно склонил голову к её коленям. В мыслях и памяти не осталось ничего, кроме собственных издевательских насмешек над Люси Грей в том лесу, что теперь хлестали как плеть, и того, как он охотился за ней с автоматом в руках. Как он мог? Когда такое стало для него возможным, на каком этапе?.. Проклятые страхи, проклятая подозрительность, что точили сердце день за днём, и это не изменилось за всю его жизнь, – но ведь это было так же немыслимо, как, например, поднять руку на Офелию…       А для него ещё что-то осталось немыслимым?        «…Может, захочется оставить его на память?»       Он заслужил свою смерть. Давно заслужил…       Люси Грей опустилась на колени рядом с ним. У неё по-прежнему были слёзы – горячие, несчастные, живые, а не застывшие ледяной коркой в глазах, как у него. Они обнялись, и, кажется, после этого из толпы в спину Люси Грей полетело враждебное словцо.       – Любимая, – его шёпот дрожал, был едва слышен. – Любимая, любимая…       Плача, она, хрупкая и беззащитная, заглянула в его глаза, на несколько мгновений касаясь его лба, волос, будто пытаясь удостовериться, что это и правда он. Даже спустя столько лет она была красива, но это совершенно не имело значения…       «Холодный и чистый, белым покровом меня обовьёшь, к сердцу прижмёшь и уже не уйдёшь…» – внезапно ужасно глупым образом донёсся до его памяти её юный голос из далёкого августа. Слова песни, которую Люси Грей посвятила ему, Кориолану, и которая тогда поразила его, восемнадцатилетнего, полного горя, сожалений и страхов, в самую душу. К сердцу прижмёшь. Так он и сделал, а она спрятала лицо в ткани его рубашки.       – Любимая, любимая…       – Всё хорошо… – как и раньше, её руки обнимали спокойно, умиротворяюще и будто даря безопасное убежище от остального мира, словно рядом с ней был закованный в цепи лев и словно её не заботило, что лев с той поры превратился в людоеда. Словно она была в покровительственных объятиях преданного супруга-защитника, а не предателя и убийцы.       Вдалеке, обнимая Люси Грей, Кориолан увидел Пита Мелларка – парнишка во все глаза смотрел прямо на него, наблюдая эту сцену с до того растерянным видом, будто забыл, куда сам должен направляться. Других Победителей с ним не было. Кориолан на мгновение встретился с ним взглядом – со странным ощущением, будто не видел этого человека прежде. Не считая затравленного взгляда, сейчас по юноше и не скажешь, насколько изуверски его пытали… Сколько раз Кориолан Сноу пытался заставить его и Китнисс Эвердин сделать со своей любовью то же, что сделал он сам, однако они всякий раз выбирали прямо противоположную тропу, а его предательство по отношению к Люси Грей становилось ещё уродливее.       – Кгхм… президент Сноу… и вы, мэм… – послышался неуверенный голос командора Пэйлор, что стояла от них в нескольких шагах. – Сожалею, но вы задерживаете нас.       Кориолан почувствовал, как Люси Грей вздрогнула всем телом и вцепилась в ткань его пальто ещё крепче. Вздохнув, он быстро коснулся губами её лба, после чего поднялся и помог ей.       – Ты осталась жива, – прошептал он Люси Грей, не осмеливаясь в последний раз поднять на неё взгляд. – Спасибо…       – Нет… – прошептала Люси Грей, продолжая не отпускать его, слабо и беспомощно, точно разом постарев ещё на множество лет. Близкие тех, кого под прицелом камер забирали на казни, Игры и другие виды расправ, часто делали то же, что она. До чего обыденной вещью ему это казалось. – Нет… Нет, нет!       «Что же я наделал…»

***

      – Я не могу, – покачала головой в ответ на её приглашение старая капитолийка с изувеченным пластическими операциями лицом и мёртвыми глазами, когда они заехали к ней в утро похорон. – Простите.       – Не хотите проститься с братом? – спросила Люси Грей. Она ждала такого ответа, и всё же не могла не попытаться. Тигрис Сноу наклонила голову, всматриваясь в её лицо.       – Вы по-прежнему красивы, – она чуть улыбнулась, затем отвела взгляд. – Я же, как видите, превратилась… Впрочем, не стану цитировать дорогого брата, да вы и не видели меня другой.       – Странно это, правда? Познакомиться через столько лет… – Люси Грей тоже улыбнулась с горькой теплотой. Затем посмотрела себе под ноги: – Через столько лет после того, как закончился тот кошмар…       Тигрис, помедлив, закивала, взгляд её стал отрешённым и очень несчастным. Люси Грей задалась вопросом, видится ли сейчас и ей Кориолан в школьной форме, будто этих шестидесяти пяти лет не было.       – Тогда я так и не смогла вас поблагодарить, Тигрис, я собиралась вам написать… Вы, как и Кориолан, помогли мне на Играх, придали сил. Я ведь очень много слышала о вас от…       – …от него. Да, тогда ему ещё нужна была семья.       Люси Грей с горечью отвела взгляд. Кориолан всё же неплохо потрудился в жизни, если самая самоотверженная на свете обожавшая его кузина, что заботилась о нём с самого детства, теперь говорила о нём с такой ненавистью.       – Знаете, мисс Бэйрд… не поймите неправильно, но в сущности вам повезло «скончаться» столь рано. Я видела много Игр после Десятых. Работала стилистом, наряжала детей… – Тигрис чуть пошатнулась, внезапно сделала странное болезненное движение, касаясь «тигриных» полос у себя на лице, затем, будто опомнившись, убрала руки. – Я пыталась ему сказать, что не хочу этой работы… Если бы вы остались в Дистрикте-12 в качестве Победителя Игр, вам бы тоже довелось увидеть немало.       Вздрогнув, Люси Грей расширила глаза – растерянно, затем гневно, одновременно с этим ощутив небывалую вину.       – В шестнадцать лет я в третий раз в жизни осталась без дома и родных не по своей воле, мисс Сноу. И не по своей воле была вынуждена скрываться.       – Я понимаю, простите…       Они на некоторое время замолчали.       – Мой брат умер вовсе не девять дней назад. Он был мёртв уже очень давно. Вы не знаете, какое зло он мне причинил... – Тигрис снова чуть наклонила голову, рассматривая свою гостью. – Он и вам причинил зло. То, что невозможно простить. Никто не простил бы такого, вы же продолжаете цепляться за единственно возможный способ любить его.       Люси Грей поняла, что Тигрис смотрит на Офелию, прислонившуюся за окном к худенькому дубу, и болезненно вздохнула. «Единственный способ любить…»       Куда им с Офелией в конечном итоге отправиться? Президент Пэйлор строжайше запретила любого рода преследования, однако ненависть людей к Кориолану, разумеется, никуда не исчезла. Пускай внезапная стрела в сердце той, что собиралась загнать на Арену детей Капитолия, и избавила Люси Грей от необходимости увозить Офелию из столицы немедленно, но какая судьба может ждать девочку в этом городе (о дистриктах и говорить не приходилось)? Да, пожалуй, вернуться в Северные Земли – затаенный бедный сельский край за пределами Панема, служивший Люси Грей домом последние лет тридцать, место, где она когда-то в детстве странствовала с семьей, зарабатывая на жизнь музыкой, – всё же было наиболее приемлемым вариантом. Там толком не слышали ни о Голодных играх, ни о жестоком правителе Панема, и Офелия вполне смогла бы жить спокойно – пускай и не так, как она привыкла и как желала бы для неё семья. Люси Грей сделала бы это сразу после похорон Кориолана, но девочка, невзирая на все случившиеся с ней ужасы, отчаянно продолжала цепляться за родной край и те немногие дорогие воспоминания, что у неё остались. Пускай проживала теперь крайне далеко от Президентского дворца и лишилась почти всего.       Было бы трудно Офелию не понять. Луцилла, как её назвали при рождении, Люси Грей, как она назвала себя сама, в своё время тоже не в мгновенье ока превратилась из «маленькой принцессы» влиятельной семьи в странствующую певицу, вынужденную повзрослеть раньше времени и по мере сил помогать выживать родным людям, которых у неё в скором времени тоже принялись отбирать одного за другим. Люси Грей и сама провела бы на родине больше времени, будь у неё такая возможность, но её родина уже три четверти века как мертва.       – Я сделаю для неё всё и всегда буду рядом. И всё же… Тигрис, вы единственная родная кровь, что у неё осталась. Девочка потеряла всю семью, она лишилась всего, совсем как Кориолан и вы, когда были детьми. Если бы вы просто познакомились с ней… или иногда приходили…       – Взгляните на меня. Стоит ли пугать девочку? – горько улыбнулась кузина Кориолана. Они снова повернулись к окну. – Он как-то сказал, что никакие дети ему не нужны, но если бы это была дочь, походящая на его покойную мать, он бы её любил. А на деле так вышло с внучкой… – после молчания заключила Тигрис, устремив усталый взгляд на свою внучатую племянницу. – Да, возможно, этим и объяснялась некоторая его слабость к девочке. Прочая семья, что подарила Ливия, никогда особенной ценности для него не имела.       – Перед смертью он сказал Офелии, что считает её похожей на вас… когда вы были маленькой. – Люси Грей сделала паузу. – Сказал, что вы дурно расстались. Он вспомнил вас, Тигрис… У меня нет права судить, но… но что, если он любил её именно поэтому? Может быть, он всё же сожалел?       В жёлтых глазах Тигрис неожиданно заблестели слёзы. Теперь она смотрела не на Офелию, а на автомобиль, где находилось тело её двоюродного брата, и на несколько мгновений Люси Грей показалось, что она всё же согласится поехать с ними. Тигрис застыла в нерешительности, вынула из кармана обручальное кольцо и тяжело посмотрела на него. С болью закрыв глаза, прижала к сердцу. Затем решительно отвернулась от окна.       – Вы сможете дать ей больше, чем я. – Она прошла в кухню, в рассеянности убирая со стола поднос с пустыми стаканами для воды. – Хорошей дороги, Люси Грей.       – Мы никогда не сможем написать имя, да? – совсем тихо спросила плачущая в её объятиях Офелия, когда погребение (работу могильщика выполнил тот же домашний робот Люси Грей, что вёл машину) было окончено.       – Не нужно, малышка… – Люси Грей вспомнила, как тело Бренди подвесили на крюк на осмеяние капитолийцам. – Поверь, будет хуже. Его слишком ненавидят… Нам и так пришлось подхоронить его к другому человеку, его старому другу, чтобы никто не узнал.       – Дедушка тоже так меня называл, – помолчав, проговорила девочка и тепло улыбнулась сквозь слёзы. Люси Грей погладила её по голове. Офелия судорожно всхлипнула.       – Он моя семья. Я… я знаю, кто он. Но мне никто не может запретить любить моих родных.       – Вспоминай его таким, каким он был рядом с тобой, – ответила Люси Грей. – Больше ничего не нужно.       Офелия снова прижалась к ней.       – Что ж, по крайней мере, он не будет здесь один. – По правде говоря, Люси Грей немного сомневалась, что Сеян в самом деле лежал здесь, хотя очень хотела верить в это. Возможно, денег и влияния его отца всё же могло хватить на то, чтобы тело казнённого в Дистрикте-12 «преступника» отдали родителям. И ещё казалось удивительным, что двоих настолько разных друзей пришлось так схоже укрывать после смерти, дабы они обрели покой.       – Это хорошо, что мы выбрали эту могилу, – задумчиво закивала Офелия. – Дедушка его любил.       «Надеюсь, Сеян тоже не станет сердиться», – подумалось Люси Грей.       – Если бы этого человека спасли с его казни, он сражался бы за дистрикты? – спросила вдруг Офелия.       – Сражался бы, – оправившись от некоторого замешательства, подтвердила Люси Грей. – То есть, вполне вероятно. Наш Сеян был кем-то вроде этого вашего Пита Мелларка, хотел помогать людям и выступал против насилия как такового. Но то, чему подвергали детей на Голодных играх, ненавидел всей душой.       – А сейчас он был бы с нами? Он простил бы дедушку, как вы?       – Да, – ответила Люси Грей мгновенно и без раздумий. – Он отдал бы свою жизнь ради твоего спасения, Офелия, если бы это потребовалось. Даже если бы был один против всего мира.       Вопрос «хоть какого-то обозначения» на могильном камне не переставал беспокоить девочку, и наконец к имени «Сеян Плинт» Люси Грей с помощью перочинного ножа сделала единственную незамысловатую приписку, на которую хватило её фантазии: «& Его брат». В конце концов, разве не так они оба говорили при жизни. Кориолан и Сеян, тень и свет, снег и тёплое солнышко. Братья...       – Помнишь, как ты пришёл меня навестить? – Перед её внутренним взором возникло ночное небо, грязные решётки зоопарка, в котором её держали перед Играми вместе с другими детьми из дистриктов, – и полные непривычного леденящего страха голубые глаза её красивого светловолосого ментора, что явился к ней с неожиданным поздним визитом. Кориолан почему-то выглядел в тот момент гораздо младше своих восемнадцати лет, и Люси Грей сразу подумалось, что юноша хотел поделиться с ней чем-то, вещью, что неожиданно перепугала его до глубины души. Но в результате Кориолан сумел произнести в тот вечер лишь одну откровенность: «Ты нужна мне».       – Как вы приходили навестить нас, – прибавила Люси Грей, с большой теплотой взглянув на сторону Сеяна. – Вы были лучшими. А ты, Сеян, человек с самым золотым сердцем на свете, и я никогда не устану об этом говорить...       Уставшая и опустошённая Офелия была уже в машине, свернувшись калачиком на заднем сиденье и восполняя силы после бессонной ночи и горестного утра, а Люси Грей ещё некоторое время заботливо убирала могилу со стороны каждого из покойных. После она обессиленно прислонилась лбом к могильному камню. Родители Сеяна много лет назад оставили на нём послание, короткую строку, что теперь была едва заметна: «Любовь родных стоит на страже». Вправе ли они с Офелией отнести её к своему горю и своему умершему?.. Конечно, нет, Кориолан и так украл у семьи, впустившей его в свой дом, слишком многое. Украл сына.       Что ж, может быть, теперь Кориолан и Сеян наконец-то сумеют до чего-то договориться.       «Обретите покой, – мысленно попросила она их обоих, – пожалуйста…»       На прощание прижавшись губами к земле со стороны Кориолана, Люси Грей снова вспомнила их последние объятия и его мольбу о прощении, их улыбки, поцелуи и счастливый смех в юности. Вспомнила и полный тихого страха голос, которым Кориолан когда-то рассказывал ей на Луговине о демонице докторе Галл, что целенаправленно делала из восемнадцатилетнего школьника чудовище, желая воспитать правителя, которого, по её убеждениям, заслуживало человечество. Разумеется, не эта женщина была ответственна за сугубо самостоятельные решения своего «подопытного», но Люси Грей вдруг посетила странная мысль, исполненная надежды. Она сумела вырвать у неё Кориолана. У Волумнии Галл. Хотя бы в его последние минуты... Хотя бы таким способом у них получилось одержать верх над чудовищем из Цитадели – вместе...       Покидая лужайку, Люси Грей на несколько мгновений остановилась, не оборачиваясь.       – До скорой встречи.

ДЕВЯТЬ ДНЕЙ НАЗАД

      – Офелия, – кто-то слегка потряс её за плечи. – Милая, не бойся…       Офелия приоткрыла один глаз. Двое солдат Дистрикта-13, которым было поручено надзирать за ней до объявления о новых Играх, без чувств лежали на земле. Над ними стояла невысокая хрупкая женщина лет семидесяти-восьмидесяти, сжимая в руке нечто, напоминающее шокер в форме извивающейся змеи. Всё случилось настолько быстро, ловко и тихо, что окружающие не спешили даже оглянуться на них, – к тому же, внимание каждого в толпе сейчас было устремлено на Круглую площадь, где в ближайшие минуты должна была состояться казнь президента Сноу, или же на гигантские экраны над этой площадью.       У Офелии даже не сразу получилось осознать, что рядом с ней та самая загадочная женщина, с которой только что прощался дедушка под множеством изумлённых взглядов, женщина, которую он любил. Люси Грей, так он её назвал… Офелия наблюдала их прощание потрясённо, тоже плача, не в силах даже предположить, что же это может быть за незнакомка и почему жестокий президент Панема бросился к её ногам на пороге смерти. После люди командора Пэйлор не стали задерживать ту женщину, ничего ей не сделали… Да и, к счастью, зрителей в этом узком примыкающем к дворцу местечке собралось не так много – особенно в сравнении с огромнейшей площадью, самим местом казни.       Со стороны площади донёсся размеренный бой барабанов. По щекам девочки потекли слёзы.       – Офелия, – старенькая незнакомка, которую звали Люси Грей, опустила дрожащую ладонь на её светлые волосы. Она тоже явно старалась не смотреть на площадь. – Офелия… надо ехать. Прошу, идём со мной, иначе тебя убьют…       – Вы хотите мне помочь?.. – пискнула Офелия, потерянно глядя на неё. После поражения Капитолия никто особенно не проявлял к ней доброты, даже не так давно преданные президенту служащие дворца и стражники, даже секретарь, что всегда была его тенью. После истории с бомбами неизвестного происхождения Кориолана Сноу ненавидели и в дистриктах, и в Капитолии, и его внучке оставалось лишь ощущать на себе эту ненависть.       – Не волнуйся, – Люси Грей Бэйрд слабо улыбнулась, – мы с твоим дедушкой старые друзья.