Девушка с картины

Кисть бежит по холсту, как живая. Иногда ему кажется, что она и есть живая, совсем, как его картины. В его видениях – монстр со страшными, огромными глазами, и кровь, и смерть… Но в его снах, обычных снах глаза совсем другие, и принадлежат они вовсе не чудовищу, что наводит ужас на школу и её окрестности. Те глаза, что он видит, когда закрывает свои, темны и проницательны, темны настолько, что порой кажется, будто они поглощают свет, а не отражают его, и проницательны настолько, что холодный взгляд их, кажется, смотрит в самую душу и выворачивает её наизнанку… И среди множества изображений всех ужасов, что преследуют его в видениях, она – Уэнсдей Аддамс, в черно-белом цвете, потому что как иначе? Хрупкая девушка, играющая на виолончели. Ксавьер слышит музыку, идущую от портрета, так же, как прежде слышал её в реальности, когда она играла у своего окна на радость (или злобу) всей школы. Юноша помнит её музыку, может в деталях представить себе, как она выглядит, играя – особая Уэнсдей, не такая, как обычно. Погружённая в себя, а оттого не столь холодная. Ксавьер не такой, как другие, он знает её, знает и её семью, странноватых, но в целом, добросердечных людей… Знает, что в Уэнсдей нет зла… Но сколько же в ней холода порой! Он пытается пробиться сквозь ледяную стену, что её окружает, но тщетно. Как пробиться, если хозяйка ледяного замка не жалует гостей? Он пытается прорваться сквозь неё, но обжигается каждый раз. Холод жжёт не хуже огня, а ожоги от него порой даже страшней. Уэнсдей не стремится причинить ему боль, он знает, но ей и не нужно стремиться. Её равнодушие вонзается в него острыми сосульками. Её догадки по поводу монстра режут его без ножа – самой девушке, наверное, это показалось бы лестным. И ведь он понимает, что она права, что слишком уж подозрительно все выглядит, но что он может с этим сделать? Она сдаёт его полиции, подкидывая улики – и его нежное сердце бьется на мелкие, тонкие осколки, такие, самые опасные, которые так сложно вынуть самому. У любви не остаётся сил держаться среди осколков – и он гонит её прочь, когда она, осознав свою ошибку, приходит за помощью, потому что он знает, что если даст разбить себя ещё раз – не выживет вовсе. Сейчас его должна волновать совсем не Уэнсдей, а его собственная разрушенная судьба, но, видно, жизнь не желает дать ему возможности подумать о себе. Он сам не помнит, как добирается до школы через темный лес, в центре которого шериф Галпин остановил машину – такие мелочи сейчас его совершенно не волнуют. Уэнсдей в опасности, и еле собранное из осколков сердце Ксавьера, быстро бьющееся от бега, едва не останавливается при одной только мысли о том, что с ней что-то может случиться, что она, без страха смотрящая в лицо смерти, может и в самом деле… По пути он хватает лук и стрелы – Уэнсдей стреляет лучше него, некстати вспоминает он – и, увидев рядом с ней врага, не задумываясь, пускает стрелу, целясь ему прямо в сердце. О том, сумела ли бы его стрела попасть, куда надо, он узнать не успевает – Пилигрим поворачивает стрелу прямо в воздухе, возвращая её отправителю, и… И грудь Ксавьера пронзает боль, хотя стрела так и не добралась до своей цели. – Нет! Уэнсдей, храбрая, даже теперь почти невозмутимая Уэнсдей встаёт у стрелы на пути. «Я предпочту спасти себя сама…» – отдаётся эхом у него в голове давний разговор, когда он подлетает к ней, надеясь помочь хоть чем-то, но что он может? Уэнсдей Аддамс знает. Её не нужно спасать – она справится сама, но он может спасти остальных, тех, кто ещё не покинул территорию школы и может пасть случайной жертвой битвы. Уэнсдей велит ему помочь им – Ксавьер слушается. Чувствует, что сейчас, пусть и раненая, девушка абсолютно собранна и серьёзна, но не в мрачно-презрительной манере, как обычно. Сейчас она искренне думает об остальных, она готова умереть ради них, а не ради эстетики собственной кончины, и Ксавьер впервые физически не может вытолкнуть из головы театральное, но невыносимо правдивое: «Ах, как я люблю её!» Она выживает, хвала небесам, и собирается уезжать, как и все они. Он так и не поговорил с ней, однако знает, что у него ещё будет шанс, и готовится к встрече. Выражение лица Уэнсдей при виде подаренного телефона почти комично – настолько, насколько её лицо в принципе может быть комичным, и Ксавьер улыбается, а затем и смеётся, слыша от неё примерно то, что и ожидал, в ответ на подарок. Он спрашивает её, вернётся ли она – она не отвечает. Он пишет ей, справляясь о её делах, и она отвечает… изредка. Кратко, сухо, разумеется, без всяких смайликов… Но порой в её ответах чувствуется что-то не совсем холодное. А однажды она даже дошла до того, что тоже поинтересовалась, как там у него дела. И, будто чувствуя, как за много миль от неё на лице юноши расплылась широченная улыбка, тут же написала следом: «Не смей улыбаться!» Ксавьер уверен, что это не кончится ничем хорошим, но он ничего не может с собой поделать – он надеется на следующую встречу. И знает, что каждый день их разлуки будет ждать её, даже не будучи уверенным в том, что она вернётся в Невермор. Они встречаются вновь, и он оживает, увидев её, все такую же темную, и бледную, и прекрасную в своей необычности. – Здравствуй, Ксавьер, – прохладно произносит она. Не холодно, прохладно. И… нет, ему не кажется, он видит, как уголок её рта приподнимается. Она ему улыбнулась! Нет, теперь она в принципе улыбается чаще. Она улыбается Энид, Юджину… Это уже не столь огромная сенсация. И все же её улыбка греет его душу и наполняет её надеждой. Он хочет быть хотя бы её другом. Быть может, она тоже захочет быть ему другом теперь, когда она научилась дружить… Они дружат. Не так, как дружили с Тайлером – уж об этом Ксавьер позаботился, последнее, что ему нужно – это ассоциации с Галпином – но по-другому, по-своему. Они разговаривают о самых разных вещах, на переменах, на занятиях, иногда обедают вместе или выполняют задания, порой в группе, вместе с Энид, Бьянкой, Юджином или Аяксом, а порой и вдвоём… Она приходит к нему в мастерскую иногда, не боясь тяжелых воспоминаний. Смотрит на его картины, теперь не столь страшные… Даже не убегает, когда снова и снова видит среди пестрого калейдоскопа изображений своё лицо. Ксавьер рисует её, вновь и вновь, не в силах остановиться, и каждый раз он заставляет её оживать. В битве с Пилигримом, храбрую и сильную, за обедом с Энид и Бьянкой, почти весёлую (на холсте хорошо заметно, как она улыбается, совсем чуть-чуть, но улыбается), во время тренировок по фехтованию, с неуловимо быстрым клинком в её руках… И с виолончелью, порой играющей новую мелодию, но чаще всего – одну из её любимых, ту самую, с первой картины. Уэнсдей смотрит на его работы задумчиво, придирчивым взглядом, и, кажется, мыслями уносится куда-то вдаль каждый раз, когда он объясняет, что видит её такой. А потом, однажды, вернувшись с занятий, он находит в своей мастерской небольшой листок бумаги, а на нем свой собственный портрет, с чуть растрепавшимися распущенными волосами, с мягкой улыбкой и взглядом, который на рисунке кажется очень глубоким. Имени на листке нет, но оно там и не нужно. Подпись под портретом, написанная мелкими буквами знакомым летящим почерком, гласит: «Я тоже тебя вижу». Сердце Ксавьера трепещет, и он, совершенно не задумываясь о том, что делает, хватается за телефон и пишет: «Я тебя люблю!» Рука отправляет сообщение прежде, чем он успевает одуматься, а значок, оповещающий о том, что сообщение прочитано, появляется прежде, чем он успевает удалить то, что написал, не подумав. И о да, Уэнсдей Аддамс знает толк в пытках: после прочтения такого сообщения не отвечать сорок три минуты! У Ксавьера трясутся руки, а в его голове беспорядочным роем мечутся самые разные мысли и стремления, от желания сбежать куда подальше, до желания дойти до её комнаты и объяснить реальными словами. Хотя он не уверен, что сможет объяснить прямо и не запинаясь, а Уэнсдей не любит неуверенности… Окружающие его картины, которые он так любит, теперь давят на него, ведь почти с каждой на него смотрит Уэнсдей, и ладно ещё, пока смотрят неподвижно, но когда он от нервов перестаёт контролировать магию, они все как будто слегка оживают, и Ксавьеру кажется, будто все они смотрят ему прямо в душу, не отрываясь, не моргая… Он давно заметил, что Уэнсдей вообще не моргает, и сейчас это не столько завораживает его, сколько тревожит. Сорок три с половиной минуты спустя он все же решается собраться и пойти к ней, хотя на дворе уже ночь, и остальные ученики, включая соседку Уэнсдей Энид, должно быть, уже мирно спят… Однако прежде, чем он успевает дойти до двери мастерской, короткая трель телефона возвещает о том, что пришёл ответ. «Предположим, я тебя тоже». И, тремя секундами позже: «Не смей улыбаться!!!»