Под ежевичным пледом

      Что бы вы назвали худшим чувством? Многим на ум сразу придёт страх. Уверены? Верно ли это? Он, кажется, крайне полезен, ведь довольно часто вытаскивает из опасных ситуаций или тех, в которые попали из-за обдуманных поступков, чтобы у вас появилось время для осмысления и, иногда с ощущением слегка печальных мотивов, поиска решения. Так что страх, даже являясь таким очевидным и ярким вариантом, отпадает. Тогда что? Отвращение? Оно поможет не отравиться. Боль? Выявляет проблемы со здоровьем и защищает от опасностей, коих в жизни современного человека не меньше, чем у того же давно забытого неандертальца, если не больше. Человек сам создаёт себе проблемы, которые потом приходится долго обдумывать, глядя далеко-далеко. На километры вперёд. Туда, где придорожная речка заворачивает в лес, извиваясь на громадном поле, своими масштабами перекрывающим её и превращающим в тонкую-претонкую полосочку, ничем не выделяющуюся с такого расстояния, однако пугающую своей глубиной знающих людей, тех, кто уже в неё прыгал, будучи ещё едва умевшими плавать детьми, бодро барахтающимися до берега, наглотавшись противной, цветущей воды.       Есть ли верный ответ? Возможно. А, может, он для каждого свой? Тоже возможно. Никто не знает. Но мы не упоминали тоску и уныние.       Яркие детские воспоминания резко контрастировали с мрачной, дождливой действительностью (в которой чёрные тучи перегонялись туда-сюда, лишь бы те в любом своём положении закрывали светлое, милое солнышко, давно уже не имевшее возможность согреть лица погрустневших жителей села), вызывавшей лишь неприятную дрожь в мышцах.       На скрипящем «Древнем» мосту размытым силуэтом, словно почти незримым духом, стоял Ли Минхо, либо же «дохлая кошка» в переводе на деревенский. Если учесть, что она дохлая, то теория с привидением кажется не такой уж абсурдной. Почему его так назвали, точно никто уже не сказал бы — забыли. Давно это было, лет двенадцать назад.       Но, обычно, история такая: поговаривают, он всегда таскал с родительского стола еду, отбегая якобы гулять с друзьями, хотя таковых никогда у него не было, а сам Ли просто умел хорошо лгать, и относил её бродячим кошкам. Всё это, разумеется, было правдой (он и сейчас так делает, подкармливая уже их «детей» и «внуков»). Однако сам Минхо никогда не видел в этом ничего плохого. Наоборот, он подталкивал других делать так же, только те лишь фыркали и смеялись, тыкая пальцем и крича что-то о причудах «своего» среди мусорных кошек.       И, пожалуй, лет до тринадцати он впрямь был чётко убеждён, что не одинок лишь в кошачьем обществе, пока не встретил мальчишку с большими добрыми глазками, неловко выглядывающего из-за большого куста малины, через который просвечивала большая мешковатая кофточка цвета листочков подсолнуха на свету. Он одним своим присутствием разогнал тучи над головой Ли, быстро, пугливо бегая глазами сначала по его лицу, а потом и по рукам, держащим кошачий корм, купленный в городке неподалёку с запасом. Заметив подбегающих к ним зверей, мальчишка инстинктивно потёр нос и убежал в сторону ближайшего дома, волоча за собой длинную сумку с чем-то громыхающим, привлекающим внимание животных. Похоже, кошки его знают, ведь Минхо прекрасно помнит, что они как огня боятся здешних детей. Но почему же они не боятся этого ребёнка, если сам Ли никогда его не видел? Откуда он такой взялся?       Положив последние кусочки рыбы рядом, на двух блюдечках, и убрав избыток в сумку к корму, чтобы оставить его во второй точке, полюбившейся за годы, парень медленно поднялся на ноги, приглядываясь к домику, в котором и скрылся мальчишка, и пытаясь вспомнить, кто и с какого времени там живёт. Ли, лишённый магии дружбы с самого детства, часто наблюдал за людьми через незанавешенные окна, потому располагал знанием секретов большинства окружающих людей, о которых великодушно молчал. Он просто обязан был иметь хоть какое-то представление о семье из этого места.       В голове промелькнуло: эта семья появилась тут, когда самому Минхо едва исполнилось семь.       Мчась за воздушным змеем, петляющим по путанным улочкам, он наткнулся взглядом на большой чемодан с приклеенными на нём марками и биркой, по-видимому, не отклеенной с момента конца самолётного рейса, что заинтересовал мальчишку гораздо более, чем привычная игрушка. Он быстро её спустил, сматывая верёвку, и подбежал к нему, одинокому и грустному. В одном месте, сверху, на углу, он был оцарапан, но поверх был наклеен яркий детский пластырь с котиками и сердечками, что вызывало одно непомерное умиление. На бирке было аккуратно выведено: «Багаж. Куала-Лумпур —…» Дальше читать он не стал — куча непонятных цифр и букв, беспричинно раскиданных по всей бирке, не привлекали такого внимания мальчишки, крепко задумавшегося над этим странно-смешным названием города. Интересно, а этот «Ку-а-ла-Лум-пур» где находится? «Звучит так, словно это большой-пребольшой город из сказки! — пронеслась мысль, заставившая широко улыбнуться, — Или, может, это заклинание? Куала-Лумпур!» — Минхо взмахнул воображаемой палочкой и указав ею вперёд, замечая прямо там тётушку Ким, как её звали почти все дети, удивлённо глядящую в ступоре на Ли, и вздрагивая.       «Ты что делаешь? Да, ты, вор! А ну, вон отседова!» — взревела женщина, уже грозно, большими, медвежьими шагами приближающаяся к мальчику, сорвавшемуся с места в один момент, едва не потерявшему цветастого летучего змея.       Ли хихикнул, вспоминая с каким рвением нёсся по дороге, зная на своём опыте уже, как тётушка может злостно хлестать за шалости. Он прочувствовал это за год до того случая, когда случайно просыпал зерно на её заднем дворике, задев мешок с ним острым металлическим крылом (из консервной банки) игрушечного самолётика, который собрал из мусора, найденного в траве и под собственными шкафами и тщательно вымытого.       Вот что это за мальчишка. Тот самый ребятёнок, наклеивший на чемодан пластырь, чтобы тому не было так больно. Добрые, нежные глазки и сумка, в которой громыхал, наверняка, именно сухой кошачий корм, сходились в одной точке с той историей. Только больше ничего Минхо о нём и не знал, ведь шторы всегда были плотно, наглухо задёрнуты, а родителей мальчика почти не было дома. Вот и оставалось рассматривать остальных, менее осторожных и скрытных, что заставило забыть о существовании призрачной семьи.       Ли прекрасно понимает, что сейчас призраком по деревне ходит именно он, под стать этой семейке, что, в целом, неудивительно. Он и раньше людей мало интересовал, а как разъехалась почти вся молодёжь по большим городам, якобы «за знаниями, в университет!», так и не осталось никого, кто бы замечал его. В прилегающей к этой деревне — да, здесь — нет. В соседнем селе его знают и любят все детишки и их молодые родители, ведь он продаёт за копейки вкусности у единственной школы, и себе на жизнь зарабатывая, и ученикам даря непомерную радость от умеренной сладости какой-нибудь конфеты на языке. Он, по большей части, делает это даже не ради денег (всё-таки не иметь свой небольшой огородик и связи с другими торговцами с невысокими ценами невозможно для нормальной жизни, в особенности, если живёшь тут с рождения), а ради благодарных ярких улыбок детей, счастливо светящихся после тяжёлого школьного дня, едва завидев Минхо с большой сумкой, расшитой милыми рисунками. Кто их вышил?..       С той неловкой встречи, когда их разделял лишь малиновый куст, прошла пара дней, прежде, чем Ли решился постучать в высокую деревянную дверь, на которой висела табличка «будьте тише под нашими окнами, пожалуйста», которую Ли никогда не замечал раньше. Поначалу его это даже оттолкнуло, ведь, раз уж шуметь нельзя, можно ли лишний раз стучать? В конце концов, вдруг это правило в самом деле важное?       Но, что бы он не надумал, стоя у входа, закончить свою цепочку мыслей ему не дали — Минхо чуть не прилетело по носу дверью, когда он, задумавшись, не услышал звон ключей и щелчки замка. Спасло его лишь то, что её не открыли полностью, высовываясь в проём одной лишь головой, накрытой сверху покрывалом или пледом (похоже, человек был в него укутан). Одно мгновение — и мальчик, дёрнувшись с испугу, захлопнул дверь, однако запирать не стал, теребя ключи в руках, из-за чего те громко запели.       «Слушай, я только поговорить хотел, познакомиться, — запинаясь от удивления, пробормотал довольно громко опешивший с такого поведения Минхо. — А, точно! Я тебе принёс карамельки! Сам варил! — ответа не последовало. Через целую минуту давящего (при том на обе стороны) молчания, Ли даже подумал, что мальчик просто сбежал в другую комнату, даже не удосужившись запереть главный вход, однако громкий звон, случайно выроненных ключей его переубедил. — Что, даже их не заберёшь? Я зря старался? Давай я хотя бы на пороге их оставлю, а ты заберёшь, как я уйду? Ладно? — на этот раз и не пытаясь выждать хотя бы угуканье из-за стены, парень опустил со специально допущенным стуком (таким, чтобы карамель не треснула) пакет на выкрашенные в пастельно-синий половые доски. — Я ухожу, через минуту можешь выйти и взять, хорошо? Прощай», — напоследок осторожно добавил Минхо, делая шаг назад, а затем сворачивая, отбегая к углу здания, аккуратно из-за него высовываясь. План удался — он увидел мальчишку, действительно с головы до пят закрытого большим пледом, краешек которого так и остался в доме, не следуя за ним. Он, чуть нагнувшись, бегло осмотрел содержимое пакета и так же быстро схватил его, запирая-таки дверь с небольшим хлопком (так шуметь всё же можно? Или нет?), от чего даже табличка качнулась.       Минхо громко хихикнул, вспоминая, как позже этот самый мальчонка будет жаловаться на то, что в первые разы Ли, совершенно не умея её готовить, карамель сжёг.       Так случалось каждый день, встреча за встречей: закрытая дверь, обмен молчанием и стук о пол. Две улыбчивых недели.       В какой-то момент Ли надоело, что он каждый день варит с усердием конфеты, в ходе забавных экспериментов даже выявив идеальное время, в которое карамель на вкус становится божественной, а имени и голоса того, ради кого в последней надежде найти хоть одного друга так старается, даже не знает. И он довольно быстро придумал способ общаться, пусть услышать молчаливого собеседника это и не поможет.       «Привет! Может, всё-таки ответишь? — с ходу начал парень, слегка грубо, но зато по делу. — Ну, ладно, а если сделаем так: один стук — ответ да, два — нет. Идёт? — стук дважды. — Эй! Ну, почему? — ему же не показалось? Он только что слышал тихое хихиканье за дверью? Стук единожды. — Правда? Я так рад!»       Минхо засмеялся в голос, вспоминая тот день.       Он впервые смог приготовить стоящую конфету, одну из которых, не удержавшись и сам довольно держал за щекой. Ему настолько понравилось это чувство, удовольствие от проделанной работы, что он уже успел записать себя в великие будущие повара, ведь точно отправится в крупный город, — возможно, даже саму столицу! — и идеально окончит институт! Наверняка!       Но пока он лишь маленький, наивный ребёнок, строящий в голове невероятные, грандиозные планы, которые совершенно не совпадут с реальностью. Да, сейчас лето. Да, он окончил школу, как и хотел с золотой медалью, которую оценили только родители, удовлетворённо угукнувшие, сказав «меньшего от тебя и не ожидалось» (обидно, конечно, но высказывать им это не имеет смысла, да и не хочется, особенно, когда они уже давно уехали в ту самую магическую столицу, более не запертые в этом селе школьными обязанностями сына). Да, самое время подавать документы в вузы на обучение. Но он никуда не уедет. Ведь его единственный на всём белом свете Родной человек не имеет такой возможности. Ему нельзя покидать благоприятный для себя климат. Да Ли готов и в жерле вулкана жить, лишь бы тот чувствовал себя хорошо, не то что в простой деревне, в которой ему вполне нравится. Даже не так — ему очень нравится здесь.       Вон там, правее от речки, которую, если бы такое было возможно, продырявил взглядом Минхо, церковь, куда в детстве заставляли ходить за святой водой мальчишку, пока его ещё не начали колотить палками, «как дрянного кошака!» После этого, естественно, ничего не изменилось, и за водой всё продолжал бегать Ли-младший, однако расстояние увеличилось вдвое, ведь приходилось идти в обход: через полполя, к ближайшему, помимо главного, «Древнего», мосту, «Дохлому» (его назвали, к слову, именно в честь этой самой «кошки со святым духом»). Ах, точно, ещё было что-то в воспоминаниях про церковь.       «Ты представляешь? Ужас! Я даже в Бога не верю, а обязан теперь каждую неделю ходить на исповедь? Даже когда ничего не делал! Да это больше на грех похоже, чем самые страшные мои шалости! Заставлять этого их Бога слушать о том, как я забыл почистить зубы — вот, что ужасней, чем сам поступок! Лица священников видеть уже не могу! Они сами понимают, что я несу околесицу, но мои родители так строго на меня и них смотрят, что они и слова сказать не могут! За что мне это?» — выл Минхо, от переизбытка эмоций тараторя и постукивая ногой по полу, а рукой — по стене, рядом с табличкой с номером дома. Седьмой.       Мнение о религии у него не изменилось совсем, а всему виной родители с их излишней набожностью. Единственный липовый «грех», в котором так и не сознался Ли, хотя он был самым серьёзным из всех, — то, что он «воровал» (пусть это было и его по праву) еду из холодильника, чтобы позже отнести её котам.       За церковью, пусть сейчас её и не видно, будет большая школа. Но ведь единственная районная в соседнем селе! Да, это как было, так и по сей день остаётся, а эту обещали достроить и ввести в эксплуатацию, ещё когда мама Минхо была крохотной второклашкой с прыгающими косичками и планами на будущее. Но прошли годы, здание так и осталось заброшенным тёмным пятном улицы, хотя дети туда всё-таки ходят.       «Я царь горы!» — воскликнул мальчонка лет девяти, забравшись на навес крыльца, громко, задорно хохоча и тяня руки к солнцу. Его улыбка светилась ничуть не меньше него, пока он едва ли не прыгал от радости, ведь ему, наконец, спустя недели тренировок, удалось залезть туда.       Маленький Минхо очень любил наблюдать за старшими, они казались ему очень взрослыми, однако «большой» он уже может только позабавиться таким мыслям. Тогда малыш убежал обедать и так и не увидел, как смешно этот самый «царь» шлёпнулся на пятую точку, провалившись под невысокий навес вместе с прогнившими досками. Это ему рассказал отец, в тот момент проходивший где-то неподалёку, позже сильно отчитавший, наверняка, детей, резвившихся у опасного здания, что, впрочем, их не остановило совсем. В ближайшие дни та улица дважды сотрясалась хрустом дерева, а в последний раз — кости. Только это и остановило юных первооткрывателей.       Ли с усталым вздохом оттолкнулся от перил, последний раз кидая беглый взгляд на речку и верхушку церкви. Ему пора.       Первые солнечные лучи давно заполнили небо, слепя совсем не тайного соглядатая. Пора спать, пусть он и не представляет, как сейчас это сделает. Сон мучительно бродит вокруг сознания Минхо, по-хищному скалясь, пытая парня, не подходя ближе, чем на шаг, не касаясь. Он никогда не даёт ему пойти извилистой дорогой к Морфею, удерживая на короткой цепи, хотя должен быть провожатым. В детстве они ещё как-то ладили, иногда Сон даже наглел, не отпуская уже из сонного царства подолгу, но сейчас… Сейчас Ли просто не мог спать. Есть множество приёмов и способов, однако ни один на парня не действовал, сколько бы он ни пытался. Хотя, вру, один рабочий всё-таки есть, благодаря чему парень жив-здоров, и Минхо как раз собирается им воспользоваться.       Стоит Ли пройти за поворот, минуя уж больно величественную, как всегда отмечал он про себя, для этого места церковь, как из-за деревьев открылся привычный вид на путанные улицы, перебивающиеся совсем скромной речкой, которую чаще, пускай ошибочно, именовали просто: «ручеёк».       «Представляешь, мне сегодня разрешили прогуляться чуть дальше, а там спуск и много-много домов! Я очень хочу там побывать, а этот ручей, который там течёт! Он такой интересный! Не знаю даже, почему… Выглядит волшебно, будто питает деревню магией! Он везде!»       Доска объявлений. На ней часто висели новенькие сканворды, которые составляло почтовое отделение в перерывах между слишком редкими доставками, ведь в такую глушь никто не пишет, а всё остальное передавалось устно или по телефону, отлично себя ощущающему в соседнем городишке. Единственной пользой для самого Минхо, всегда выбирающего в борьбе между ними и книжкой второй вариант, было то, что именно эти сканворды натолкнули его на неплохую идею.       «Эй! Я не знаю, как тебя зовут! У меня есть отличная мысль: я называю буквы по алфавиту, а ты отвечаешь, правильно ли! Идёт? — тук. — Кажется, я видел на багаже, что ваша фамилия — Хан, вроде как, — стук. — Твоё имя начинается с гласной? — нет в ответ. — Тогда давай дальше…»       Джисон. Это было его имя. Минхо довольно сильно удивился, узнав позже, что он не солгал, однако тот сразу заверил, что стал доверять ему ещё в первую неделю, а молчать продолжал лишь для поддержания таинственного образа, ведь иметь какую-никакую власть над старшим товарищем его слегка развлекало.       Правда, таким способом веселиться вышло недолго, буквально месяц или около того. Ли как раз вовремя подошёл к полуразвалившемуся домику, который бросили его хозяева ещё лет пять назад, после пожара. Считали, что если он случился единожды, то и второй раз не за горами, ведь «повисло проклятие!» Здесь жил заядлый хулиган, любивший задирать Минхо в детстве, а однажды оставивший ему крупный такой синяк на щеке, когда младший отказался отдать ему воздушного змея, с ранних лет дорогого сердцу, даже (и особенно!) в его тринадцать.       «Этот придурок Бонхван опять заехал мне по лицу! Видеть его не хочу, а он ещё и пристаёт! В следующий раз я ему врежу первым!» — причитал паренёк, от злости потирая место удара. Каким бы пацифистом, любящим хрупких бабочек, он ни был, пошипеть на агрессивного подростка хотелось неимоверно, а в одиночку это делать скучно. Благо он всегда знал, что за дверью его увлечённо слушают, потому как быстро отвечают сочувственными (Ли и такие научился различать, пока общался с «немым») стуками.       «Ой, а кто это у нас такой красивый стоит под дверью? Ах, неужто ты тот самый друг Джисонни? Он так много о тебе рассказывал!» — восторженно, со вздохами, словно была лучшей актрисой районного театра (чем-то она её напоминала Ли) заговорила низенькая женщина с щёчками, прикладывая руки к сердцу.       «А что у тебя на щеке? Зайдёшь на чай, может? Обработаем заодно. Друзей у нашего сына нет, так что если он тебя таковым считает, то ты нам не чужо-…»       «Папа, пожалуйста, хватит!» — резко прозвучал высокий, дрожащий голос из-за двери. Похоже, его обладателю было крайне стыдно, что неудивительно: когда в твоём присутствии тебя выставляют полнейшим затворником (что чистейшая правда на деле, и Хан это понимал), становится, действительно, очень неловко и обидно.       «Ну, ладно, ладно, Джисон. Заходи тогда, Минхо» — Ли крайне удивился, услышав своё имя. Видимо, Джисон и впрямь часто говорил о нём родителям…       Ключи прогремели, дверь отворилась, а за ней стоял такой милый мальчишка, смущённо (или боязливо) мнущий в пальцах край футболки, что старший не удержался и бросился ему в объятия, крепко зажимая руками. Тот опешил, подрагивая, но не шевелясь совершенно, лишь с силой сглатывая и моргая быстро. Не ожидал он, что Минхо будет таким тактильным, увидев его.       Первое впечатление было ошибочным у обоих: Минхо, в самом деле, абсолютно не тактилен (к чужим, правда, людям (прикосновения младшего для него были райским наслаждением (в особенности через несколько тягучих лет станут)), но это пояснение играет не самую уж большую роль, ведь иногда (крайне редко) он оттягивал от себя любвеобильного, зацеловывающего его Джисона, когда уставал отвечать, чего не мог себе позволить Хан), а вот Джисон через каких-то полгода станет самым ласковым котом из всех под нежными, добрыми руками Ли. Впрочем, это совершенно не помешает ему годы спустя постоянно шуточно упрекать старшего в том, что такую огненную любовь к касаниям в нём пробудил именно он, в первую же встречу накинувшийся с самыми крепкими и душащими (в хорошем смысле слова) объятиями во всей его жизни.       Дорога всё петляла, оставляя время позади себя едва поспешающим, что не мешало ему нестись сломя голову. Минхо уже не знает — он чувствует, — что пути осталось семь минут. Вот старая-старая водозаборная колонка, сейчас болезненно поскрипывающая от своего возраста, словно добрая старушка. Все давным-давно уже о ней забыли, набирая воду из новой, установленной близь окраины, эту, попросту, чинить лень было, проще бросить. А ведь здесь и делать было нечего — изредка смазывать, что и делал последний её помощник, непонятно отчего жалеющий бедную её судьбу. Он до сих пор набирает отсюда и ни разу, в отличие от воды из неудачных попыток установить новую колонку, не отравился, что крайне радовало, потому как дети, покупавшие за копейки у него узелок карамелек, точно не травились. Хотя, даже если да, он бы, наверняка, заметил хоть одну не настолько широкую улыбку от его появления, ведь работал он именно за них. Он настолько привязался к этим детям, что каждую «пропажу» хоть на один день замечал, расспрашивал друзей заболевшей простудой девчушки, желал удачи задержавшегося на пересдачу контрольной работы мальчишке, поимённо знакомых Ли. Джисон всегда поражался феноменальной памяти Минхо на ребятишек из округи, ведь прекрасно, лучше всех, знал, насколько плохо тот запоминал всю остальную, важную в жизни информацию, ломая голову над очередной забытой ситуацией, из-за которой на него шуточно надувался Хан, после щекоча в наказание за такой промах.       «Ты опять забыл? Хён, ну же, вспомни! — забавно, насмешливо, еле скрывая просившуюся улыбку, канючил пятнадцатилетний Джисон, тормоша, крепко сжимая пальчики на вороте, сонного Минхо, покачивающегося в дрёме, действительно, всеми силами перебирающего абсолютное большинство событий, которые могли случиться за последние два года. — Давай! Не получается? Эй! Сегодня ровно год, с тех пор как мы начали встречаться!»       Ли даже, казалось, выбило из этого мира целиком и полностью, пока он просто стоял, глупо хлопая глазами, смотря вплотную на едва не прыгающего от сдерживаемых эмоций Джисона. Какое ещё «встречаться»? Они ни в каких отношениях, официально, вслух, не состоят, это звучало просто банально странно. Было, разумеется, кое-что, что мог иметь в виду Хан, но…       «Ровно год назад я сказал тебе, что люблю тебя, а ты ответил взаимностью!» — парень нагло перебил мысли, теперь уже не скрывая ухмылку-сердечко.       «Хани, тебе было четырнадцать, я думал, что ты про дружескую любовь» — недоумённо продолжал старший.       «Нет! Я люблю тебя ещё с того времени, нет, раньше! Романтически люблю! А что, хочешь сказать, что ты меня нет? — игриво, по-птичьи склонил голову Джисон, хихикая и ближе притягивая к себе Ли, удивлённо вскинувшего брови. — Не поверю!» — по слогам шепнул тому прямо в губы, смотря точно в глаза напротив.       «Ты прав… — неловко пробормотал старший, густо краснеющий вопреки своему серьёзному выражению лица. Он, правда, очень старался отвести взгляд, но Хан лишь мгновенно предугадывая это склонялся к той стороне, попадая чётко в поле зрения Ли. Как он умудрился научиться так читать Минхо? — Я люблю тебя, но это ведь неправильно… Ты ещё совсем ребёнок, значит я ненормальный».       «Какой ребёнок? Мне пятнадцать, Хо, пятнадцать. Не убьёшь же ты меня, если мы начнём встречаться» — хохотнул Джисон, кидая быстрый взгляд на губы Ли и медленно приближаясь. Только вот Минхо имел другие планы, внезапно пользуясь преимуществом в росте и мягко прижимаясь к тёплому лбу, получая вовсе не разочарованный вздох.       Он усмехнулся, подмечая, что было парой месяцев позже, когда, наконец, они определили тот день, как начало их отношений в незатейливом разговоре при одном неярком освещении большого телевизора в комнате Джисона, вызывающем лишь большую сонливость. На фоне играла какая-то совершенно глупая и нелогичная дорама о любви, которая и натолкнула их на такой разговор.       «Хён», — протянул младший, удобно устроившийся затылком на коленях Минхо, заботливо завёрнутый в плед ежевичного цвета.       «Да, Хани?»       «Поцелуй меня».       Ли совсем не удивила данная просьба, ведь мягкие клевки в щёчку или лоб были в порядке вещей, ещё когда они были просто лучшими друзьями (хотя, ничего и не изменилось с того момента). Он нагнулся к парню, прижимаясь тесней, и крепко, сладко чмокнул того в родинку, легонько потираясь носом о нос, как бы дополняя всё эскимосским поцелуем, не спеша отстраняться.       «А если добавить третий вид поцелуев?» — напел, выпрашивая, Джисон, умилённо улыбаясь этой тёплой нежности старшего.       «Нет, бельчонок».       «Но почему? Котёнок, ну, пожалуйста. Все же целуются, а мы никогда этого не делали!»       «А мы другие, не как «все», сам же знаешь».       «Это мешает тебе ткнуться разок мне в губы?»       Ли усмехнулся, всё-таки приближаясь настолько, что они дышали одним воздухом, что казалось интимней, чем любое другое действие, нацеленное на подобное. Они, действительно, «другие», всегда находили сокровенность и чувства в иных случаях, ловя друг друга на взглядах обожания и переплетая пальцы под одеялом, отсыпаясь после тяжёлого дня в обнимку. Хрустальные бабочки летали вокруг, когда они любили, то есть всегда окружали их со всех сторон, закрывая от чужих, неприязненных глаз.       Вновь смешливо выдохнув, Минхо мягко прижался к губам Джисона своими, ощущая ненавязчивый аромат яблочной гигиенички сильнее обычного. Хан протяжно, довольно промычал, словно сам был котом (любимым среди всех), поглаживая ловкими пальцами Ли под и за ухом, прямо как тот любил, что и делало его ближе к четвероногим друзьям, и закидывая на шею старшего руку, чтобы притянуть его ближе, хотя казалось, что уже некуда. В этом поцелуе не было ни грамма чего-то неправильного или выходящего за рамки целомудрия, он был нежен и наивен, передавал самые глубокие чувства, сидящие внутри сердец, бьющихся в унисон. Это волшебное ощущение приятно оседало где-то в груди, возможно (и скорее всего), там же, подгоняя кровь к щекам, давно уже не светлым, а разрумяненным донельзя.       Знакомое каждой клеточке тела чувство вновь пронеслось по позвоночнику, вызывая мурашки, стоило постучать в дверь, с которой давно табличку сняли, ещё когда Минхо, обучая Джисона стрелять из рогатки, случайно её подбил. Любовь. В каждом взгляде. Любовь. В каждом касании. Любовь. В каждом мгновении. Любовь.       — Экзамен только завтра, учитель Пак, не обязательно приходить ко мне каждый день! Я помню! — через несколько минут прозвучал приглушённый любимый голос, словно его обладателю было лень даже до двери дойти. Ли громко рассмеялся, чем, пусть случайно, но так полезно, дал знать Хану, кто на самом деле пришёл к нему ранним утром. За дверью послышались быстрые шаги и щелчок замка, а перед глазами возник заспанный, лохматый кусочек счастья, явно обрадованный тому, что пришёл не помешанный на времени классный руководитель, а любимый человек, способный согреть, даже если плед, в который вновь, как в детстве, завёрнут Джисон, упадёт или перестанет греть. Младший готов обжечься о его пылающую нежными чувствами душу, лишь бы оставаться в тепле его мягкой доброты. — Хён! — он буквально загорелся, широко открытыми глазками бегая по родному лицу, пока не кинулся на шею, железно стискивая, принимаясь обниматься и зацеловывать скулу, стоя на носочках (которые, хоть и в другом смысле, но не отметить было бы преступлением, были с «жирафами-зефирками», как это обозвал Хан (а потом ещё говорит, что не ребёнок!)). — Я так по тебе соскучился, почему вчера вечером ты не пришёл? Почему только в шесть утра? Я ждал! — а всё равно ведь сонливо потирал глаза кулачками, тихо ругаясь на своё состояние под нос.       — Я сжёг карамель, пока рисовал тебе ещё одну открытку! Ты же так их любишь, — Минхо определённо знал, чем задобрить младшего, комната которого вдоль и поперёк увешана этими самыми открытками «из-под лап» (его излюбленная фраза) Ли, с котёнком вместо подписи, в правом верхнем углу. — Убираться пришлось, и было поздно, а сейчас утро уже. Зато глянь, что принёс! — Минхо вынес из-за спины большой пакет, в котором, наверняка, были невероятные вкусности, ведь сейчас старший был просто мастером в своём любимом уже деле.       — А что там? — заинтересованно прожурчал Джисон, мгновенно оживляясь с новой силой. Ли про себя отметил, что был бы у него хвост, он бы уже давно бился о его собственные ноги (или даже стены) в предвкушении. Но котом он пока был лишь метафорически, это не мешало ему радоваться и по-кошачьи мычать-мурчать на ухо старшему, пока тот поглаживал по-хозяйски его меж лопаток.       — Твои любимые яблоки в карамели и некоторые в шоколаде. Мои недавно поспели вот я и подумал сделать тебе сюрприз, бельчонок, — довольно прошептал Минхо, наслаждаясь удивлённым счастливым вздохом под ухом.       — Я так люблю тебя, хён! — Хан торопливо покрывал щёку старшего быстрыми, короткими чмоками, прокладывая длинную дорожку к губам, прижимаясь после к ним, тихонько сминая в целомудренном поцелуе. Он резко потянул на себя Ли, чуть не шлепнувшегося на деревянное крыльцо от неожиданности такого поступка, но в доверии падающего прямо младшему в руки, после чего он затащил того в дом, захлопывая скрипнувшую слегка дверь. Замок повёрнут, а значит никто уже не заметит их, ведь в доме живёт «Одиночество», к которому часто наведывается второе, никому не интересное. — Ты спал? — немного строго спросил Джисон, как только оторвался от мягкого полусонного Минхо. Ему было, действительно, это важно.       — Ты знаешь ответ, Хани, — Ли грустно усмехнулся, поворачивая голову в сторону коридора, ведущего к кухне. — Встречный вопрос — ты выпил таблетки?       — Хо-я, какие таблетки? Сейчас только шесть утра, а может вообще пять, ха! Потом выпью, пошли спать уже, рубит ужасно. Настроение — продрыхнуть до обеда.       — Нет, сначала мы идем за лекарствами, Сонни, перестраивай маршрут, — Минхо аккуратно развернул младшего и, обняв крепко со спины, взявшись за его ладошки и переплетя пальцы, направился через тот самый коридор. — Сам ведь мне потом на свою мигрень нажалуешься, — протянул Ли, отстраняясь ненадолго и наливая в кружку воды из узорчатого старого графина. А вот и причина затворничества Хана — домашнее обучение, которое назначили из-за состояния здоровья. Его всегда преследуют невыносимые мигрени, лечение от которых особо смысла не несёт, и младший бы давно его бросил, если б не старший, маячащий заботливо рядом с напоминаниями, что было крайне приятно, даже если означало просьбу проглотить очередную большую таблетку, царапающую горло изнутри. Ему шестнадцать, ему сдавать экзамены, прямо на носу, завтра первый, а он ни дня не провёл в школьных стенах, не познакомился с «конфетным человеком» через маленькие мешочки за копейки, пусть его первые с ним контакты и произошли через карамель, захватившую не только сердца малышей из начальной школы, но и «большого» мальчишки из одинокого дома, покинутого взрослыми, сбежавшими за лучшей жизнью в столицу, и периодически отправляющими немного денег на жизнь, доверяющими «смотрителю» Минхо и не зря.       — Теперь мы можем отправляться под плед? — склонив голову, показывая своё напускное негодование, отозвался Джисон, выжидая момент выкрасть старшего из кухни и на собственной спине дотащить его до постели.       — Он и так на тебе, Хани! — Ли тихонько рассмеялся, любовно прицепившись взглядом к красочно выражающему эмоции заспанному лицу, на котором всё ещё, как оказалось, был след от подушки сбоку.       Ежевичный аромат от случайно пролитого когда-то на этот плед флакончика духов забирался куда-то глубже, чем должен, соприкасаясь с сердцем и вызывая приятные мурашки. С Джисоном тепло, с Джисоном не одиноко. Сон моментально изменил своё мнение (как всегда делал исключительно в присутствии родной души под боком), подхватывая Ли под локоть и гордо вышагивая по вымощенной камнем дорожке. Напоследок, пока не успел ещё уйти, Минхо мягко прижался губами к хановой макушке, пожелав добрых снов.       Иными нас делают не наши проблемы или случаи с участием, а люди вокруг, те, кому мы дороги. Минхо никогда не обращал внимания на дразнивших его детей, хулигана Бонхвана, к примеру, но стоило ему встретить такого же одинокого мальчишку с добрым сердцем, выбирающегося в тихие часы подкармливать кошек в отсутствие Ли, резкость и отчуждённость старшего куда-то в момент испарились, оставляя место заботе и нежности, теплившим грудь с приятным покалыванием. Нас могут слегка менять лишь те, кто искренне любит, так же как и мы можем помогать им заметить свои промахи, никто не идеален. Нельзя лишь позволять им делать больше, чем следует, и Минхо давно нашёл в себе эту грань, к которой Джисон его никогда не подталкивал, удерживая рядом с собой в нежных объятиях.