мягкие сердца

Вдвоем, они существовали только в пределах одной маленькой, семь на десять комнате, днем залитой мягким солнечным светом, а вечером превращающуюся в тепло-желтое царство одинокой тускло-подмигивающей лампочки. Кайя сидел на столе, медленно побалтывая ногами взад-вперед и сербая невкусное дешевое игристое из ближайшей лавки. Денег на нормальное не было. Альбедо все никак не возвращался; уголок губ Кайи — осколок нежности — дрогнул и вздернулся вверх. Все еще сидя на столе и под воздействием кошмарного кислого игристого идея вздернуться показалась ему крайне забавной — к одному уголку стремительно присоединился второй и пить стало не так удобно, как прежде. Утомившись болтать ногами, он спрыгнул; левое колено нещадно запротестовало и недовольно скрипнуло в ответ на ругань. Острые уголки опять устремились вверх и тут же упали обратно. Повязки на нем не было — Кайя даже не удосужился ее сегодня надеть. Разрезанная янтарным крестом черная радужка лениво блуждала вместе с синей сестрой по комнате. Шрам, когда-то казавшийся мерзкой и грубой отметиной, лучше восприниматься так и не стал; но впитывая в себя сухость губ Альбедо, кажется, ему стало лучше. Кайе, не шраму. Входная дверь радостно отозвалась на скрип своей костяной подруги и отворилась. В дверях, с холодным покрасневшим носом, который он не преминул уткнуть прямо в межключичье разморенного Кайи, стоял Альбедо. На забавный, на религиозный манер повязанный шарф, налетела горстка снежинок, весело искрящаяся и тающая в тепле квартиры. Единственная лампочка грустной азбукой Морзе прощалась с ними. — Альбедо, милый, убери сейчас же свои ледяные руки — когда же наконец поймет, что перчатки важнее красоты, — из-под моего свитера, — мягко прошептал Кайя прямо в снежинки на шарфе. Они игриво подмигнули в последний раз серебряным переливом и осели крошечными капельками на черном кашемире. Я скучал, дорогой, — губы Альбедо мягко обнимают выемку между стрелами ключиц, слегка щекоча, — и так ты меня встречаешь? — в голосе — лишь безграничная, приглушенная кожей нежность. Кайя помогает ему раздеться, осторожно придерживая зимнее пальто, чтобы не промочить свитер (об сухой Альбедо будет удобнее греться и поползновятся руками куда не следует) Они идут пить дальше. Кайя, вопреки обыкновению, воздерживается. Все его остро-разморенное существо протестует против кислющего, неприятным хмелем оседающего на языке, против того, чтобы не видеть свою душу и сердце в редкие моменты умиротворения. У Альбедо совсем скоро заканчивается вся его существующая толерантность к кислому на языке, поэтому он тянется к кислым губам Кайи; ловит улыбающийся выдох, а затем и сами губы. У Кайи они сухие, чуть обветренные по краям, он так и не приучился наносить на них масло, но Альбедо нравится. Они мягко целуются, лениво захватывая губы друг друга и с улыбками нарочно тыкаясь носами в щеки. Наконец Кайя, облюбовав руками до невозможия жилистые бедра под плотной джинсой, переносит Альбедо на кровать. Спальная встречает их поскрипивыющей половицей, все ждущей ответа от соседок, шуршащими от холодного декабрьского ветра занавесками и, самое главное, теплом сердец, бьющихся в унисон, пока за окном теплеет ярко-оранжевое яблоко рассвета, греющее бока о свое же отражение в воде и в волне смущения уплывающее за облака.