звезда

Когда мы выдвигались из временного лагеря, солнце начинало вставать. Я посмотрел на Люмин. Когда она смотрела в рассветное небо, задрав голову к громадной звезде, она была особенно красива: передние пряди пшеном рассыпались по ее плечам, ресницы светлели коричневым, а глаза искрились жидким золотом сильнее, чем элемент Гео в ее руках. В такие моменты она была необычайно родной и чуждой одновременно – в ней сплетались Тейватская, такая знакомая мне ранее живость и пыль далеких звезд, сквозь которые она прокладывала свой путь. Она подолгу смотрела на солнце; иногда я задумывался, о чем она размышляла, хотела ли она взмыть в небо яркой вспышкой, как она всегда делала ранее. Делала. Пока не прибыла в Тейват. Я поджал губы и коснулся ее плеча: – Нам пора продолжать путешествие. Катаклизм Каэнри'ах оставил на нас обоих большой след. Я лишился родины и большей части своей человечности, а она – половины сердца, единственного, что заставляло ее помнить прошлое и цель своего путешествия длиной в жизнь: ее близнеца. Она редко рассказывала мне про Итэра. Я видел, как тяжело ей давались воспоминания, поэтому никогда не давил: я видел, как осколки сверхновых в ее глазах растворялись в слезах, которые она пролила при мне лишь один раз; видел, как дрожала линия ее плеч, и видел, как она хотела съежиться, чтобы дыра внутри перестала угнетать, но каждый раз останавливалась – шрамы от срезанных Небесным Порядком крыльев все еще болели. И я ничем не мог ей помочь. Я был вынужден наблюдать, как звезда передо мной каждую ночь затухает, и был абсолютно беспомощен. Это злило меня до скрежета зубов, но я неизменно подставлял ей плечо и сожалел, что миры, через которые она прошла, были так жестоки к ней. Хотел бы я, чтобы наш мир не заставлял ее страдать. Рейндоттир, Бездна ее дери, сильно изменила Тейват. Мы продолжали путешествие уже несколько недель и прошли Мондштадт, но мир все еще был будто покрыт пеплом, как в первые минуты после случившегося. Я чувствовал гнетущую обстановку даже в опустевших мондштадских лесах, хотя Люмин, кажется, никогда не смущало отсутствие пения птиц и каких-либо еще животных вокруг. Возможно, мне было так плохо потому, что Ирминсуль страдал, а по моим венам начинало течь проклятие. В те редкие ночи, когда Люмин удавалось крепко заснуть, и мне не приходилось всю ночь обнимать ее голову, я уходил ближе к Лиюэ, к подножью Хребта, и позволял тьме в моих руках разрывать все движущееся. В основном, геовишапов – все хиличурлы были тогда лишь страдающими в агонии людьми на грани превращения в безмозглых тварей, а Фатуи еще не стали мощной военной организацией под предводительством Царицы. Земли тогда были гораздо чище – о, этот канувший в лету старый мир. Я скорбил и чувствовал полнейший беспорядок внутри, который дополнялся зарождающимся от проклятия безумием. Если бы Люмин не предложила мне стать ее компаньоном для путешествия по землям Семи, вероятно, я бы и сам пал во тьму. Но каждый раз я выплескивал злобу, рассекая среди вишапов, и к рассвету возвращался к свернувшейся калачиком на моем плаще звезде. Мне редко удавалось увидеть ее искреннюю улыбку, и от того она была ещё более ценной. Однажды, после своей ночной вылазки, я сорвал для нее небольшой букет ромашек; вопреки моим ожиданиям (и страхам), она не бросила его в ближайшую реку и не улыбнулась ради приличия вымученно. Ее губы сами робко растянулись в приятно удивленной улыбке, а глаза засияли на мягком мондштадтском солнце приглушенно и тепло. Я почувствовал, как что-то горячее разлилось тогда в моей груди, но не придал этому значения. В конце концов, однажды этой звезде суждено было покинуть наш мир. Прежде, чем это успело случиться, звезда покинула лично меня. Я помню ее злость, когда она закончила свое путешествие. Ее глаза больше не разливались золотом; они тяжелели безжизненной поверхностью спелых закатников, и я не мог разглядеть даже звёздную пыль. Момент, когда она отошла от меня и встала спиной к Лектору Бездны, вскинув меч в мою сторону, пошатнул во мне что-то. Я никогда не видел такого отчаяния в живом существе, хотя я пережил геноцид и наблюдал, как мои соотечественники сгорают заживо. – Ты же сам все видел. Ты же знаешь, кто виноват! Так почему ты не хочешь воевать против них? С нами, – ее голос определенно дрожал и был ниже, чем когда-либо. – Потому что присоединение к Бездне – не выход. Ты рано или поздно потеряешь рассудок, Люми, и не добье... – Не смей больше так меня называть! Девичий крик разнёсся по руинам тяжёлым эхом; что-то во мне пошатнулось во второй раз. – Ты действительно не понимаешь?! Боги уничтожили твою родину, и ты продолжаешь отрицать потребность борьбы с ними? Да кто ты вообще? Даже не смог защитить свое королевство от падения. Нечто в груди теперь висело на волоске, и... – Какой же ты жалкий. Так и не можешь принять действительность. Я разочарована. ...бум. Вот тьма в моих руках атакует Лектора позади Люмин, удерживая его, вот я оказываюсь рядом с ней, вот я хватаю ее, ранее воплощение света, за горло, и приближаюсь к ее лицу близко-близко. – Я не хочу видеть, как ты тоже станешь исчадием Бездны! Ты не осознаешь, что Небесный Порядок свергнуть нельзя? Они уничтожили целую, блять, нацию, так почему ты считаешь, что ты и твои приятели что-то изменят?! И вот меня наконец отбрасывает к стене. Я думал, она сделает это раньше. – Ты так ничего и не понял. Неудивительно, Дайнслейф, – мое имя она выплюнула сквозь зубы. – Но я покажу тебе, что я могу. Я переверну этот мир, – она горько ухмыльнулась. – Это дело и принципа – я отомщу за Итэра, себя и Каэнри'ах. А будешь ли ты рядом, для меня теперь не так важно. Я много что видел. Я пережил падение самой развитой нации континента, видел смерти тысяч людей, пропитался ядом наполовину и на протяжении веков не переставал чувствовать боль. Я потерял страну и лучшего из компаньонов за один год; я был близок к тому, чтобы потерять и рассудок. И все же видеть в ставшем близким человеке злость в качестве его движущей силы было для меня хуже, чем смерть. Я видел, как свет в пепельном мире окончательно угас. Я знал, что никакие мои слова не могли бы ее переубедить, было слишком поздно с ней говорить. Я не понимал, когда она успела присоединиться к восстанию разумных остатков Бездны, и как это произошло прямо перед моим носом. Не прошло ни единой ночи, когда я не думал бы об этом. Когда я вышел из руин, солнце садилось. Я продолжал путешествие один.