Docendo discimus

      Когда Сиын целует его, Сухо отзывается тревожным калейдоскопом метких ударов — почти физически получая сотрясение от нахлынувших чувств и, с удивлением даже для себя, отвечает умиротворением. Все возражения погибли лишь способствуя тому, чтобы чужие губы задержались в уголке рта чуточку дольше.       До конца так и не явилось понимание происходящего, когда друг лениво отстранился, — с явным трудом смотря в ответ, — и продолжая сохранять сумасшедший зрительный контакт, едва ли не в ужасе. Перед чем? Сиын редко был настолько самоуверенным и спонтанным, ещё реже он был невероятно встревоженным, как сейчас.       Друга никогда не пугала возможность быть избитым до скрипа ломающихся костей, не пугали моральные угрозы, не задевали устные насмешки, в общем-то, ничто не могло сломить — Сухо почти уверовал в это. Но, видимо, прямо сейчас собственноручно (и крайне случайно) опроверг личную теорию о ледяном и расчётливом Ён Сиыне — тот боялся.       Боялся не быть избитым, не слов, которыми Сухо мог попытаться задеть его и привычных для таких моментов эмоций. Он дрожал, почти робел, — хоть и тщательно скрывал, — перед отказом, шансом потерять что-то значимое и, наверное, за Сухо, который едва ли мог принять факт произошедшего.       Нет, наверное, факт того, что инициатором спонтанного порыва был всё-таки не он, был незначительно, но обиднее. Месяц чудом удавалось сохранять спокойствие во время занятий по самообороне, когда лицо Сиына, сдержанное и внимательно следящее за каждым действием, оказывалось в сантиметре от собственного. Когда прикосновения намеренно длились дольше положенного, вызывая у Сухо виноватые и смешанные желания: контролировать влечение или беспечно подчиниться.       За него удачно выбрали, потревожив редкий миг комфортной тишины и заменив разгоняющим медлительную тоску в комнате. Или целом доме. Может, районе. Он пришёл к Сиыну, чтобы насладиться коротким покоем: приватизировать постель и полежать, отдыхая от мыслей, работы и, вероятно, жизни, пока друг безупречно корпел над домашней работой.       И, к собственной радости, получил даже больше, когда под его ногами образовалась небольшая вмятина, прогнувшаяся под чужим весом и из чистого любопытства ему захотелось приподняться, прежде чем начался весь последующий беспорядок из чувств и жуткого побуждения, требующего продолжить. Молящего о большем, пока глаза напротив изучали с кричащей симпатией. Это было всегда или?.. — Когда? — лихорадочно поинтересовался Сухо, пугаясь собственного голоса. Он звучал суровее, чем планировалось и менее любящим, чем хотелось.       Расширившиеся зрачки Сиына слегка задрожали, — или это его собственные глаза принялись накрывать галлюцинации, — и он, наконец-то, моргнул, начиная подавать признаки жизни. Но пытливый взгляд никуда не делся, становясь более осторожным. — «Когда» что? — спокойная интонация Сиына помогла расслабиться. Она всегда выручала. — Ты понял, что влюблён в меня? — Неделю назад, возможно, — Сухо даже не успел внутренне подготовиться, как нахлынул вялый ответ.       Сухо не мог избежать укола зависти: ему тоже хотелось, чтоб всё началось всего лишь неделю назад. Боже упаси распинаться о месяце проведённом в молчаливом порицании вихря бурлящих эмоций и нарастающих, как снежный ком, потребностей: касаться, защищать, ободрять, делать всё, чтобы Сиыну было хорошо. Возможно, он слишком преуспел в этом, если так быстро принялись отвечать тем же. И куда более настойчивее.       Руки чесались наконец-то вынырнуть из мыслей, избить напряжение, сурово повисшее в спальне и прыгнуть с головой в неизведанную бездну: судя по тому, как размыто Сиын клюнул в губы, тот и целоваться не умел. Сухо, как назло, тоже. От неловкого опыта отделял только этот факт и желание поскорее исправить жуткую несправедливость, вместе с возникшей охотой уткнуться своими губами в чужие, протянуть руку и взъерошить образцовую причёску; позволить пальцам блуждать, изучая и испытывая границы. Всего и сразу.       Стоило должных усилий, чтобы не отвести взгляд сразу, как собственная ладонь легла на щеку Сиына, большим пальцем ныряя под подбородок и нежно привлекая поднять голову выше. Прислушавшись, друг, — стоило уточнить статус отношений позже, — энергично принялся сокращать дистанцию, вводя Сухо в взволнованный ступор.       Ему нравилось медленно, но выверенно изучать что-то новое. Лично прочувствовать, применяя отдельные действия и потом проворно увеличивать темп сдвигов от «я не понимаю» до «я ебаный Бог в этом». То, как Сиын тёрся где-то впереди, оставляя самого Сухо позади всего процесса наводило сомнительное ощущение бессилия.       Пересохшие, жёсткие губы на секунду прильнули и почти сразу же отступили, когда Сиын, по всей вероятности, заметил неоднозначную реакцию друга — абсолютное бездействие. Его пальцы выводили аккуратные круги по щеке, но на этом всё. — Что-то не так? — в глазах Сиына излагалось много всего, но конкретно выделилось недопонимание. Сухо отрицательно кивнул. Не хотелось портить обстановку, накаливая до ещё большей неловкости. — М-м-м, всё просто круто. Но, было бы здорово, если бы ты… Остановился на секунду и дал шанс мне, — с трудом формулировались кипящие сомнения.       Сиын, вроде, всё понял и в привычном темпе сдвинул лицо назад, не теряя приятную хватку чужой ладони на щеке и экзотичный, для себя же, пунцовый эллипс, растекавшийся от переносицы. Теперь уже он в положение краснеть и трусить от происходящего и беззлобному самолюбию Сухо слегка пришлась по душе смена условий.       С лёгким чувством благодарности Сиыну за бесспорное смирение хотя бы сейчас, Сухо неловко заглянул в его глаза, не находя никаких угроз для жизни, и только после этого неуклюже сократил жалкие сантиметры.       Всё вышло даже хуже, чем планировалось: его нос проехался по щеке друга, едва не задев глаз; рот врезался в ритме удара, а не ласкового поцелуя и теперь Сиыну понадобилось отстраниться, останавливая фатальный исход. А это ещё с сомкнутыми ртами.       Сухо растерянно усмехается, пытаясь сгладить углы стыда, вытекшего в его сознание. Почему это так ужасно? Почему не так идеально? Почему у Сиына получалось лучше? — Попробуй не закрывать глаза, — посоветовал его партнёр по ужасным поцелуям, который что-то всё-таки соображал. Сухо прислушался, согласно тряхнув головой.       Второй раунд проходит более удачно, но глупо упираться друг в друга закрытыми ртами Сухо кажется по-детски смешным, особенно, когда единственное, что они делают — лишь сильнее сдавливают друг друга. Хочется большего, чем первая-тройка легкомысленных, почти ребяческих поцелуев, словно они детсадовцы, а не старшеклассники.       Его ладони частично сваливаются на плечи Сиына, который лишь дёргается, с любопытством открыв невозмутимые глаза. Медленно оценивая ситуацию, тот свободно отстраняется и делает глубокий вдох. — Всё хорошо? — Сухо чувствует необходимость уточнить, слабо сжимая ладонями чужие плечи.       В ответ — кивок и исступлённый взгляд, прекрасно осознавший, что дальше — несравнимо больше. Сухо не может не согласиться, но перед этим дотрагивается до руки Сиына, прижимая к себе. Ему без разницы где, лишь бы добыть напор прикосновений; что-то, что будет возвращать в реальность, и он получает — ладонь ловко пристраивается на талии, пальцы играют с мягкой тканью футболки.       Большего и не требовалось, чтобы внутри заискрился жар, а знойный поток дыхания самого Сиына мягко согревал щёки. Сухо готов привыкнуть к ослаблявшему разум уюту и их положению, фактически с каждой секундой лишь ближе притягивая к себе, упорно стирая дистанцию — и Сиын сговорчиво помогал, перемещая ноги на кровать, пододвигаясь ближе, накрывая свободной рукой бедро и аккуратно выводя пальцем фигуры.       Следующий поцелуй потребовал толику податливости, потому что Сухо проморгал момент, когда Сиын отвоевал эстафету и теперь вытягивался навстречу с приоткрытым, — но не сильно, чтобы дать шанс отступить, — ртом. Внутри расплавленных мыслей мерцает лишь желание поддаться новым впечатлениям — натыкаясь на половине, осторожно скрещивая губы и бесхитростно лизнув что-то во рту друга. Очень возможно, что зубы.       Ему отвечают почти мгновенно, облизав-прикусив губу и Сухо захлёбывается от всего разом: смешавшейся безвкусной слюны, застилавших глаза чувств и флёра пресного одеколона. Забыть о кислороде оказывается проще, когда настолько едкая смесь двигает в нём всё. Даже эфирное возбуждение, добросовестным образом тормозимое до этого здравым смыслом.       Всё тяжелее становится контролировать темп, на доли секунд углублявшийся, чувствуя чужие руки: опасно разгуливающая рядом с пахом ладонь, в некоторых случаях, слишком сильно сжимала бедро, подминала, практически причиняя физическую боль; ласково разглаживающие ткань пальцы спустились ниже, проникнув под футболку и на этом деликатно притормозив. Пришлось пропустить свою руку под футболку Сиына, чтобы выразить очень убедительное согласие продолжать.       Сиын вздохнул, внезапно разрывая поцелуй с самым расстерянным видом, который мог допустить — и обессиленно глотает воздух, практически хрипя. Сухо нечаянно пропустил старания друга по сохранению кислорода, зарабатывая угрожающее давление на бедре и уязвлённый взгляд. Его рука выпутывается из-под свободного хлопка и виновато накрывает чужую.       Из них двоих лишь Сухо хватало дыхалки на безумные минутные поцелуи и способность, рассчитываемая, как большой плюс, оказалась неудобной — он отставал от физиологических возможностей Сиына. Или, наверное, превышал их. — Можем пока обойтись короткими, — предложил Сухо. Ему предстояло ещё привыкнуть работать в тандеме.       Стеклянный взгляд Сиына, прикованный к инстинктивно сплетённым пальцам, приподнялся, позволяя получше рассмотреть проступившую улыбку. Одними кончиками губ, но даже это заставило щёки потеплеть, а глаза оттаять в любовании упоительного момента. Хотелось запомнить всё и навсегда. Сохранить в глубине души, спрятать от других и ревниво оберегать — так много и так позорно мало. Сиын всегда был достоин лучшего. — Хорошо, — Сухо осознавал, что тонет. Одобрение прозвучало убедительно твёрдо и посвятилось не только этому моменту, но всем грядущим и пока не озвученным.       Ему слишком нравилось вязнуть в рыхлом жаре чувств и единственный знакомый способ передать признательность от вкрадчивых, переполняющих эмоций — это поцелуй. Возможно, много кривых и неловких, но нежных.