Страшно становиться взрослым

Когда Элму Калмеру исполнилось шестнадцать лет, он совершил один из самых странных поступков за всю свою недолгую и местами тщетную жизнь – подарил свою грусть. Для того, чтобы у читателя не сложилось ошибочного мнения, необходимо пояснить, что возникновение грусти у Элма не было ничем объективно мотивировано. У него отсутствовала детская травма, которая могла бы привести к образованию злокачественной опухоли грусти; он вырос в обеспеченной и благополучной семье, не имея никаких материальных трудностей, которые охладили бы ещё неокрепший детский ум. Словом, основные причины, приводимые до сих пор на страницах художественной (а иногда и научной) литературы, отступали, поверженные той самой беззаботной жизнью, которой Элм предавался с самого рождения. В первый раз Элм осознал свою чрезмерную эмоциональность достаточно рано – примерно два года назад, после прочтения рассказа Кэрри Райана «Чтобы машина работала вечно». Утопая в высоком кресле цвета догнивающей вишни, Элм улёгся в позу эмбриона, прижав колени к груди и впервые ощутив собственную маленькость. «Как страшно становиться взрослым», – подумал он, содрав с ноги тёмную корочку, всё ещё сочащуюся сукровицей, – «чем больше тебе лет, тем сильнее становишься похожим на Тавила, а я этого не хочу». В этот же вечер Дебора Калмер обнаружила своего единственного сына в подозрительно воодушевлённом состоянии, что резко контрастировало со взглядом тёмно-серых глаз, мутных и беспокойных, как горная река. – Кажется, Элма что-то расстроило, – пожаловалась она мужу, в перерыве между послеобеденными и доужинными замечаниями. – Хотела бы я знать, что именно. БРЫСЬ! – это уже адресовалось соседской собаке, бессовестно вытаптывающей клумбу перед домом. Миссис Калмер ненавидела живые цветы. Ей было совершенно всё равно, какая участь постигнет розовый газон, но она терпеть не могла хозяйку собачонки – мисс Бланш, которая, будучи ровесницей миссис Калмер, выглядела куда моложе и привлекательнее. Иногда (в перерывах между послеполуденными и дообеденными замечаниями) миссис Калмер могла на минутку представить, что было бы, выйди она замуж за другого человека (или не выйди вообще, как мисс Бланш). В этих фантазиях она неизменно была сияющей и вечно свежей Нереидой, что с каждым разом все более раздражало миссис Калмер. Глядя на глупого увальня, с которым, по причине внезапной беременности, была вынуждена сойтись и жить её одухотворённая поэтическая душа, миссис Калмер хотела одного – вернуться лет эдак на пятнадцать назад, чтобы высказать аптекарю всё, что она думала о хвалёных контрацептивах, со скидкой проданных мистеру Калмеру в тот самый злополучный день. – Ты могла его об этом спросить, если тебе интересно, конечно, – Мистер Калмер слегка пожал широкими плечами, втиснутыми в дурацкий, горчичного цвета пиджак, выглядывающий из-за развёрнутой газеты. – В конце концов, ты же его мать. – Ты тоже мог бы, – миссис Калмер с грохотом опустила на стол противень с горячим печеньем, пахнущим ванилью и растопленной сахарной карамелью. – Как его отец, конечно же. – Возможно, – мягко согласился мистер Калмер, – как-нибудь в другой раз. Другому разу так и не суждено было состояться ввиду мигрени обоих родителей, которая обострялась всякий раз, когда они видели Элма. – Разве он не понимает, как это омерзительно? – спросил как-то раз мистер Калмер свою законную (только на бумаге) супругу. – Уж лучше бы он покрасил волосы в синий или совершил каминг-аут, чем ходить с видом мученика. А что подумают люди? Что мы издеваемся над родным сыном, Боже упаси? Дебора Калмер тактично промолчала, но только потому, что по заключению дантиста ей было предписано надевать перед сном капы, в которых крайне неудобно разговаривать и жить. Элму тоже стало неудобно жить после того, что он совершенно случайным образом услышал, проходя мимо родительской спальни. До того момента он и представить себе не мог, что кому-то его чувства могут быть неудобны и даже более того – противны. Закрывшись у себя в комнате, Элм достал из ящика письменного стола упаковку цветных карандашей и альбом для рисования, и, задыхаясь от напряжения, вывел на чистом листе одинокую букву «П». Немного подумав, он вырвал страницу, скомкав её и бросив в корзину для мусора, стоящую у двери. «Слишком красочно», – думал Элм, – «никто не поверит в то, что у меня действительно имеется грусть». Выбрав серый карандаш, он немного послюнявил грифель для яркости, а затем размашисто написал: «Продам грусть 2019 года выпуска. В отличном состоянии (немного поношена). Возможен бартер». Выйдя на улицу следующим утром, Элм столкнулся с полным отсутствием покупателей. Посчитав себя недостаточно клиентоориентированным, он положил бумагу на колени, сделав в конце приписку «пожалуйста», что повлияло только на внешний вид объявления, но никак не на увеличение спроса. Безуспешно просидев на обочине дороги до самого обеда, Элм зачеркнул слово «продам», надписав сверху «отдам в хорошие руки (абсолютно бесплатно)». Когда день начал клониться к закату, на его лицо упала тонкая, почти полупрозрачная тень, а затем чей-то голос произнёс: «Добрый день, мне сказали, что здесь можно купить грусть». Элм поднял голову, пригладив левой ладонью волосы, беспорядочно торчащие во все стороны, как иглы дикобраза. Перед ним стоял высокий худощавый мальчик, возраст которого сложно было определить визуально. Ему можно было дать как пятнадцать, так и пятнадцать с половиной, а то и все шестнадцать лет. – Здравствуйте, – повторил он, разглядывая Элма с высоты своего роста. – У Вас ещё осталась грусть или уже всю разобрали? – Привет, – Элм приподнял пыльный листок, протянув его незнакомцу. – Можешь взять даром. Как-никак, товар не новый, а подержанный, да ещё и с рук. – Вы серьёзно? – удивился мальчик. – Совершенно бесплатно? Но это же настоящая ценность, если разбираться в такого рода вещах! – Правда? – в свою очередь удивился Элм. – Из того, что я слышал и видел – это самый обыкновенный брак. Как из него можно извлечь пользу? Мальчик едва заметно улыбнулся, присев рядом с ним. – Взрослые говорят, что для того, чтобы стать талантливым поэтом или художником, нужно иметь грусть. Без неё – никак. Она – эта, как её там, – он на мгновение задумался, сощурив тёмные глаза. – Музыка, – подсказал Элм. – Да, точно, Муза. Если её нет, то ты не сможешь создавать прекрасное. Уверен, что готов подарить её другому? – Ну, – Элм запнулся, – я буду по ней скучать, но, думаю, я мог бы отдать тебе половину, чтобы ты тоже смог писать стихи, если вдруг захочешь. Солнце уже почти село, а Элм и Эш сидели рядом на тротуаре, ели мороженое и обсуждали странных взрослых, которые живут той жизнью, которая им совершенно не нравится, не решаясь что-то изменить и ядерное оружие; китов, выбрасывающихся на берег, чтобы справиться с болью и все войны мира, нужно ли поливать соусом пиццу или же макать в него отдельный кусочек.