Моя остановка

* * *

       Они сидели под тем самым деревом, где пили пиво, а потом разбили машину, и Филипп ждал, когда появится хороший момент поцеловать своего парня. Жадно. Страстно. Со всей присущей ему любовью.        Уходящее за горизонт солнце прибавило небу, днем нежно-голубого цвета, множество других красок, как будто там разгорался пожар. Правда, еще один пожар разгорался совсем рядом, в сердце, стоило кончиками пальцев прикоснуться к руке Лукаса. На его лице игрались краски телесного цвета, позволяя зареву внести свою лепту в мозаике: красный и оранжевый то появлялись на его лице, то бесследно исчезали, оставляя место желтизне.        Легким дуновением ветра у него под боком сворачивается калачиком исступленное вожделение. Он жаждет этого поцелуя. Стараясь бросить слова как можно пренебрежительнее и расслабленней, он говорит, втайне надеясь, что та неуверенность, которая по-медленному его заполняет, останется незамеченной: — Хочу тебя поцеловать.        Лукас поднимает на него свои глаза, смотря прямо в душу. Надежда на желанный поцелуй разрастается, и с каждой секундой все больше хочется притянуть его за затылок к себе, прилипнуть губами. Но неуверенность становится еще больше, потому что ответа не следует. Нежелание быть отвергнутым, даже невзирая на их общее прошлое, разрастается. Конечно он не хочет, чтоб объект симпатии послал его нахуй. Но кому хочется, верно? Ему остаётся лишь ждать, обуздать свой порыв, поддаваясь течению, каким бы оно ни было, и тренировать силу воли. Ну или либидо. Хер его знает. — Дружище, походу, ты пьян…! Но отказать я не могу, так что валяй.        Ответ звучит, когда он успевает надумать лишнего, и это мгновенно его успокаивает. Как будто камень упал с плеч. — Но если нас кто-то увидит… — Здесь никого нет, можешь быть спокоен.        Он посмотрел на приближающегося Лукаса, словно завороженный. Как тот приближается нему и как уменьшает расстояние за раз, на его движения и складки одежди, надеясь увидеть хотя бы полосу обнажённой кожи. Сейчас ему как никогда хочется уменьшить расстояние на минимум и ощутить эти губы.        Филипп сплетает их пальцы, в нетерпении сокращая дистанцию и проиткрывая рот для горячего языка. — Постой. Знаешь же, что хуже всего будет тебе, если об этом кто-то узнает и разболтает всем.        Облом. Надо же было так испортить момент. Впрочем, Ши вытерпит и этот его порыв.        Одно только начало фразы заставило подумать, что ради этих моментов он готов на все. Лишь бы встречаться под этим деревом, проводить так свои обычно тусклые вечера и целоваться на прощанье как в последний раз.        Между тем Лукас продолжает: — К тому же я не гей. И если ты захочешь поддержки с моей стороны, то глубоко ошибёшься, ведь если ты любишь мужчин, то я нет. Понимаешь, я не гей.        Где-то кольнуло понимание, что Лукас не может и не хочет принимать тот факт, что он — гей и ему нравится вот так целоваться с парнем, сжимая его руку в своей. Да хоть бисексуал! Однако он вообще отказывется принимать эту свою сторону. Банальное нежелание принимать факт, который раз и навсегда изменит его жизнь. А нахера, спрашивается? Ему ведь и так хорошо: трахается, когда хочет и с кем хочет. Выбор есть, вариаций много, хули нет-то?        Отбросив мысли куда подальше — ну или до лучших времен — он очень быстро оказывается под Лукасом, ощущая траву и её свежесть.        Пока целуется, понимает, что надо что-то сказать, объяснить, что именно ему в этой ситуации ничего не будет. В перерывах между горячими и умопомрачитальными поцелуями он пытался что-то промолвить, но горячее дыхание на своей шее и такой же горячий язык не давали мозгу кислорода. Пришлось легонько оттолкнуть Лукаса, заставляя того немного отойти. Наваждение в виде жарких поцелуев исчезло, и вместо этого пришло недоумение. — Что-то случилось? — и, увидев большущее сомнение в карих глазах, он выдохнул: — Ты же знаешь, что мне нравятся наши с тобой вечера, так что тебя не устраивает? И почему ты вечно требуешь с меня то, чего я тебе не отдам? Ты же знаешь, что Роуз просто прикрытие для нас: так никто не догадается, что ты гей. И…про наши поцелуи.        Прозвучавшие слова словно успокоили его возбушевавшееся сердце, однако сказать задуманное все-таки пришлось: — Я давно хотел сказать тебе это, но никак не мог. Теперь я скажу это: я люблю тебя, Лукас, и мне плевать на то, что со мной будет. Ради наших совместных вечеров, поцелуев — и большего — я готов вытерпеть все муки мира. Но, как я говорил раньше, я не собираюсь становиться твоей сучкой без гарантии на будущее. Пойми, я просто не хочу быть использованным, а затем забытым.        От того фееричного момента не остается ничего, лишь пульсирующие виски и прерывистое дыхание. Сейчас он готов на что угодно: наверное, Лукас его просто-напросто пошлёт куда подальше с его запросами, но Филипп готов. — Ты, может, и готов, но я не хочу.        Слова кольнули сердце, разбив его на тысячу мелких осколков дешёвого стекла, растолочь которое раз плюнуть. Пропустив удар, оно начало биться с бешеной скоростью, будто за ним кто-то бегал с кровавым ножом в руках. — Ты любишь меня, — акцент на слове "ты" так и выделялся жирным шрифтом в нотках голоса.        Филипп поднялся, выкинув бутылку в мусорное ведро, поставленное около одного засохшего дерева.        Не хотелось слышать продолжения и видеть в глазах жалость. Нет, он не бесхребетный, чтобы помыкать им когда вздумается. Тело дрожит, сердце наливается кровью. Он хочет расплакаться, побежать к маме, как в детстве, и жаловаться на соседских ребятишек. Но сейчас нельзя. Он не нюня и показывать ему свою слабость не собирается.        Он поднимается следом, оттряхивая одежду от прилипшей земли и зелени. — Что ж, раз ты не принимаешь тот факт, что целуешь парня с такой страстью, присущей при поцелуе с какой-нибудь пышногрудой девчонкой, то пусть будет по-твоему. Я не собираюсь цепляться за тебя. — Слова обжигают горло, а предательский комок в горле все сильнее мешает говорить.        Стараясь не проронить ни одной слезинки, он отворачивается чтобы уйти. Глубоко в подсознании играют больные мысли, глупые надежды и наивные мечты. «Ну же, останови меня, скажи, что был не прав, что не хочешь, чтобы я уходил!»        Лукас…а что с него взять? Идиот, нагрубивший человеку, который его любит по-настоящему. Но он не гомосексуал, и притворяться им не имеет смысла. Не идиот ли? — Филипп! Стой.        Сразу же после отклика Филипп замедляет шаг, чуть поворачиваясь к собеседнику. Старается скрыть появившуюся надежду в глазах разочарованием, от которого и половины не осталось. Он говорит, объясняя не то себе, не то Лукасу, чтобы быть уверенным, что он не совершает ошибку: — Слушай, если я и останусь, то это будет продолжаться чёртовым кругом, пока кто-то из нас его порвёт и не вырвится наружу. Ты делаешь мне больно каждым своим таковым словом. Знаешь почему мне больно? Да, я слабак, но у меня есть оправдание: ты — моя слабость, и ты же — принц-блондин из тех сказок, преподносишь мне золотое блюдце, полное отрицания происходящего. Я не могу это вытерпеть! Даже после моего…- он поджал губы, не досказав, стоило лишь поднять глаза к небу, окрашенному «взрывом».        Он не горел желанием лицезреть жалость в глазах человека напротив, но понимал, что продолжение не следует говорить.        Филипп собрался уходить оттуда, но стоило тёплым рукам Лукаса обнять его, прижимая к себе за талию, как под той территорией кожи, где к нему прикасались его руки, загорелось красным пламенем, заставляло сердце биться с ещё большей скоростью.        Минутное молчание снова окрашивает его серые будни. Он готовится к своей речи, начиная, но после нескольких слов прерывается, не считая нужным продолжать. Его все равно не услышат, поэтому не стоит терпеть подобное отношение. Он не тупая шлюха.        Голова покачивается, пока тёплые руки обвивают талию. Собирается с мыслями и лишь после начинает разговор. Медленно, неуверенно. Но твёрдо. — Знаешь, это уже неважно. Я не хочу быть единственным нуждающимся. Почему за отношения должен бороться именно я? С хера ли это? И я не зависим от тебя, поэтому не смей манипулировать. Это низко. Я был более высокого мнения о том, кого люблю.        Филипп стоит, вросшись в землю, чувствует дыхание на шее, но не шевелиться, хотя стоило все бросить и уйти. Он ожидает, что Лукас решится на шаг. Что пообещает порвать наконец с Роуз и принять себя, свою ориентацию и непосредственно их отношения. Но тот, кажется, об этом даже думать не смеет. — Ты правда бросишь меня и уйдешь? Учти, если уйдешь, все будет кончено.        Надо было уйти до этого.        Разочарование. Вот, что он чувствует по отношению к нему сейчас. Вопрос-манипуляция, прозвучавшая в тишине так громко, будто Лукас кричал прямо над его ухом, заставляет задуматься об их отношениях. Неужели он пал настолько низко, что начал манипулировать? А Филипп ему это позволил.        Что ж.        Пора брать ситуацию в свои руки. Ему нужно поставить зазнавшегося мальчишку на место. Не сумев придумать ничего лучше, он просто выдаёт нарочито расслабленным тоном, будто это не он минутой ранее мысленно кричал, еле сдерживая себя от слез, два слова: — Да, пойду.        И покидает это место. Уже раз и навсегда.