Слишком темно!

Чёрные пряди волос были аккуратно заплетены в две красивые косички, спадали на плечи. Форма ничего такая, спасибо на том, что дали такую, а не как у всех. По мнению Уэнсдей, синий цвет отвратительный, — как собственно и все остальные — и навивает депрессию. Не то, что чёрный. Вот он — идеальный, всегда к месту. Аддамс переплетает одну косичку, потому что та немного расплелась. Тонкие пальцы ловко затягивают пряди в тугую косу, пока в голове снова и снова проскальзывает образ легкомысленной, по мнению Уэнсдей, соседки. Вся эта комната (точнее её «слишком яркие краски») вызывает отвращение, хочется выколоть себе глаза. Вещь, которую Аддамс обнаружила с самого начала приезда в школу, сидит без дела и грустит, что его план, — если быть честным, то родителей Уэнсдей — не удался. Ни прошло и часа прибывания в академии, как всё уже настолько достало, что хочется выть. Кстати, про «выть»… В комнату ворвалась новая соседка — Энид, с которой они были знакомы пару минут от силы. Синклер не вызывала такого сильного отвращения, как всё вокруг, что странно, потому что она полная противоположность Аддамс. Весёлая всё время, даже волосы цветные, что уж говорить о комнате и одежде. — Что ты сделала с комнатой? — застыла на пороге Энид, — Слишком темно! — буркнула Энид, рассматривая невзрачную половину комнаты её соседки. Уэнсдей громко вздохнула, не в силах отвечать, потому что это не имеет смысла. — Эй, я с тобой говорю, — повторила соседка, подходя уже совсем близко к девушке. — Что-то изменится, если я дам тебе ответ? — безразлично спросила Аддамс. Энид, пару секунд подумав, отрицательно мотнула головой и вернулась на своё место, начиная складывать свои школьные принадлежности в рюкзак. — Почему именно «Уэнсдей»? — без капли стыда спросила Синклер, которую действительно интересовал этот вопрос. — Что, прости? — нахмурилась Уэнсдей, на секунду оторвавшись от своего занятия, и перевела взгляд на мило улыбающуюся и краснеющую Энид. — Ну… — замялась она, заправляя розовую прядь волос за ухо. — Почему именно «Уэнсдей»? Любимый день твоих родителей? Аддамс легонько подняла уголки губ, не ожидая этого от самой себя. Улыбалась она крайне редко, а тут что-то само нашло. Это удивило не только Уэнсдей, но и саму Синклер, которая аж глаза выпучила от такого. Она не думала, что Аддамс из тех, кто будет улыбаться вот так искренне, пускай и мимолётно. — Я не знаю, — честно призналась та, становясь снова мрачной (обычной). Разговор не клеился. Комичность ситуации поражала; все эти байки про «противоположности притягиваются» не подтверждалась от слова «совсем». Но Энид так не считала, настойчиво продолжала разговор. Спрашивала про семью, хобби, цели. Она узнала, что соседка любит играть на виолончели и пишет какие-то рассказы, которые издательства считают «безобразными, отвратительными и ужасными». Синклер всё-таки удалось разговорить соседку и теперь уже Аддамс внимательно слушала про блог Энид, пусть даже не понимала в этом ничего. «А бред про «противоположности притягиваются», не такой уж бред», — подумала Уэнсдей. — Я могу подсесть к тебе? — спросила Энид. — Общаться через всю комнату не очень… — Ладно, — мотнула плечами Аддамс. Блондинка быстренько вскочила, в три шага оказавшись у кровати соседки, и села на неё. Уэнсдей в нос ударил аромат ванили, который усиливался с каждой минутой. Сладко, чуть ли не приторно — всё, как Аддамс и представляла. Синклер что-то говорила, но тёмноволосая пропускала все слова мимо ушей, разглядывая привлекательные черты лица Энид. — Энид, — прервала её Уэнсдей. — Да? — нахмурилась она. — У тебя красивые глаза, — с таким же непроницательным лицом произнесла девушка, разглядывая идеально голубые глаза, которые казались ей милыми, как и вся девушка. — А ты, кажется, не моргаешь, — засмеялась Энид. — Спасибо, мне нравятся твои волосы. Ты их расплетаешь когда-нибудь? — Редко. — Могу ли я… — голубоглазая задумалась. — Потрогать их? — Думаю, да, — уголки губ опять приподнялись. Энид аккуратно, будто боясь навредить, тонкими пальцами с острым маникюром прошлась по туго сплетенной косе. Восторгаясь мягкостью волос, пусть даже сплетённых. Захотелось их расплести и посмотреть на красоту Уэнсдей во всех её проявлениях. Не спрашивая разрешения, она сняла чёрную резинку, аккуратно расплетая косичку. Одну прядь за другой; они были волнистыми, красиво накрывали плечи, и блестели в свете ламп. Синклер затаила дыхание, восторгаясь своими привилегиями, рассматривая девушку — бегая взглядом с волос на черты лица. Хотелось… Поцеловать? Определённо. Плевать Энид хотела на то, что знакомы они от силы час, впервые она хотела проявить какую-то нежность самой и по отношению к девушке. Синклер всегда влюблялась только в парней, даже до этого момента думала, что влюблена в парня-горгону. Видимо, нет, не в него. — Ты пялишься, — констатировала Уэнсдей, наблюдая за думающей девушкой в сантиметре от её лица. Раскинув мозгами, Энид решила времени не терять — притянула девушку за шею и впилась в мягкие губы своей соседки. Мягкие губы были на вкус, как черный кофе, но не горчили, а даже наоборот притягивали, хотя Энид больше любила ягодный чай. Могла пить его литрами. Блондинка решительно и быстро сминала губы Уэнсдей, наслаждаясь близостью. Аддамс секунду-другую помялась, но всё же ответила на поцелуй, сплетая их языки так же чувственно. Энид сжала волосы кареглазой на затылке, будто впечатывая девушку в себя ещё сильнее. Всё вокруг казалось не таким важным, как эта близость. Пусть слишком импульсивная и резкая, ведь они даже не знают друг друга. Знают лишь одно — обеих тянет к друг другу. Энид отстранилась только тогда, когда воздуха стало катастрофически не хватать. Облизала мокрые губы, на которых ещё был вкус губ Уэнсдей, заглядывая в почти что чёрные глаза подруги. — «Мама была права — тут мне будет весело», — пронеслось в голове у Аддамс.