Хрупкое сердце

Ксавьер Торп слаб и нежен. И у него, кажется, совсем отсутствует инстинкт самосохранения. Не то, чтобы это сюрприз. Все вокруг неё слабы. Отец с матерью и их вечной сопливой страстью. Младший брат, неспособный даже постоять за себя, не то, что за других. Даже дядя Фестер, который, конечно, ловок, хитер и увёртлив, но на поверку совершенно безобиден. Слабы все до одного ученики и учителя любой из её старых школ. Не лучше и обитатели новой – мягкая, чересчур болтливая Энид, слизняк Роуэн, который взялся её убивать, даже не оглядевшись толком, почти на глазах у всех, мягонькая, как тряпочка, дружелюбная мисс Торнхилл… Про обычных людей, вроде того парнишки Тайлера, который слегка вздрагивал от каждой ерунды, вроде её упоминания паровой гильотины, можно промолчать. Есть те, кто пытается казаться сильными, вроде директрисы Уимс, которая изображает из себя самую крутую даму на деревне, а на мать смотрит со скрытой, но все же заметной завистью. Или самопровозглашенная школьная «королева» Бьянка, которая искренне уверена, что она тут лучше всех, но и она без своих способностей не может ни в соревновании победить, ни парня удержать. Так чему же тут удивляться, если и парень Бьянки, молчаливый, задумчиво-печальный художник, не лучше остальных? Он даже выглядит так, словно его ветром может сдуть. Даром, что сумел её отпихнуть из-под падающей горгульи. Рыцарь выискался… Теперь, месяцы спустя, Уэнсдей с искренним, пусть и сдержанным, изумлением вспоминает себя в начале обучения в Неверморе. Она с детства была научена стоять на своих ногах, доверять в первую очередь своему мнению и своим суждениям, что, впрочем, не слишком изменилось, однако же… Однако ей ещё никогда не приходилось настолько часто ошибаться, находить свои суждения неверными и менять своё мнение. Это неприятно. Совершать ошибки – удел слабых, а ведь она совсем не слабая. А потом, когда все заканчивается, ей в голову приходит простая истина – быть может, сила не только в том, чтобы не совершать ошибки, но и в том, чтобы уметь признать их и извлечь из них что-то для себя полезное? Странная мысль, но отчего-то она ей даже нравится. Может, потому, что с момента попадания в Невермор ей пришлось поменять мнение практически обо всех? Она уже не видит в родителях врагов, которые склонны её недооценивать, и (она никогда в этом не признаётся, но) их милования даже больше не кажутся ей настолько уж тошнотворными. Нет, ей все ещё не нравится, однако… это можно пережить. Родители заслужили своё спокойное счастье, что ей за необходимость им мешать? Она уже не видит в Энид лишь раздражающий своим дурацким мельтешением цветов фактор. Энид сильна по-своему, и вовсе не потому, что она сумела превратиться и стала полноценным оборотнем. А потому, что она тоже способна стоять на своих ногах и уважать, а если нужно, и отстаивать, свои убеждения. И это – даже Уэнсдей, совершенно несогласная с её образом жизни, признаёт – не признак слабости. Слабость… Посмотришь тут на неё с презрением, если слабый даже по человеческим меркам Юджин, с которым она познакомилась вскоре после начала обучения, толком не стараясь, просто будучи собой, ухитрился стать ей чуть ли не лучшим другом! А ещё есть Тайлер и Торнхилл, самые мягкие и улыбчивые люди, в которых она в своём искреннем презрении к их слабостям не разглядела темной, слишком злобной даже для неё, одержимой силы. А кто виноват, получается? Это ведь она поставила себе целью раскрыть эту темную тайну, а в итоге, не случись видения, так ничего бы и не узнала! И Ксавьер попал бы в тюрьму по ложному обвинению, совсем как чуть не попал её отец когда-то… И снова, недавно… Он, странноватый художник, сумевший поймать её душу на бумагу, и бывший на её стороне с самого начала (тут он прав, Уэнсдей неохотно признаёт), отталкивает её с силой, которой она от него совсем не ожидала. И эта сила бьет её и действительно умудряется ранить, и сперва она даже не может понять, почему. А потом понимает… Она всегда и ото всех ждёт, что оттолкнёт их тем, какая она странная и пугающая. Но Ксавьер не чурался её странностей, он любовался ими и пытался их понять… И не отворачивался от неё ни когда она творила странности, ни даже когда она творила глупости. Только, когда она совершила подлость. Она подставила его, и то, что она была уверена в своей правоте, едва ли облегчило его состояние. Она заслужила его потерю… И все же, когда она оказывается в беде, он, невесть как сумевший освободиться, первым делом пытается её спасти. Не особенно успешно, однако Уэнсдей уже достаточно раз ошиблась, чтобы не научиться ценить искренние старания. А потому она не думает ни секунды, вставая на пути стрелы. Его ведь убьёт, храбреца-идиота, которому она все ещё нравится по причине, которой ей, наверное, никогда не понять. Его лицо искажается, как будто стрела в её плече причиняет ему больше страданий, чем причинила бы у него в груди, и в момент боя Уэнсдей не думает об этом, но она вспоминает об этом потом, когда битва стихает и все начинают потихоньку приходить в себя. Новое осознание настолько страшное, что она инстинктивно пытается вытолкнуть его из головы, чтобы больше никогда о таком не думать. Не думать не получается. Как ни крути, а от правды не сбежишь… Ей не нравится, когда им больно. Она всегда любила боль, наслаждалась её силой, причудливостью и многогранностью. Самой поиздеваться над Пагсли? С превеликим удовольствием. Наблюдать, как пираньи откусывают причиндалы тому чужому, кто посмел посягнуть на её брата? Дайте два. Любоваться, как Торнхилл, корчась, погибает под напором роя пчёл? Дайте двадцать два! Но… Но теперь ей неприятно смотреть на искажающееся от боли лицо матери. Ей тошно (совсем не в хорошем смысле) лицезреть искренне обиженную Энид, и осознавать, что эта обида нанесена ею, и она глубока. А ведь Уэнсдей всегда так гордилась своими садистскими наклонностями! И ей совершенно, категорически невыносимо видеть затаенное страдание в бездонных глазах Ксавьера. Боги, в кого она превратилась? Ещё чуть-чуть, и, кажется, начнёт плакать над мыльными операми. Страх какой! Когда Ксавьер дарит ей телефон, она не планирует ему писать, но все равно иногда отвечает, а однажды даже пишет первой (мимолетный момент слабости, не иначе). Редко, очень редко – ей есть чем заняться, кроме переписки с каким-то там художником. Вещь пытается про это пошутить. Уэнсдей даёт ему понять, что за такие шутки в фалангах бывают промежутки. А потом она возвращается в Невермор, и понимает, что не разговаривать с ним было бы как-то странно… Да и не против она того, чтобы с ним разговаривать. Ксавьер, кажется, искренне простивший её за прежнюю подставу, вполне неплохой собеседник – достаточно умный, чтобы поддержать беседу, но при этом прекрасно умеющий молчать и слушать. Как-то раз, когда они сидят вечером в его мастерской, разговор заходит о Тайлере, и Уэнсдей с горечью кривит губы, вспоминая их приключения, и кофе, и скромную улыбку, и первый и последний поцелуй, и то злосчастное свидание, которое ей даже понравилось… Ксавьер не судит её, просто внимательно слушает, и все же Уэнсдей пару раз ловит себя на том, что подбирает слова, чтобы не обидеть друга… друга ли? – Все было неправдой… Когда я думала об этом, пытаясь понять, было ли что-то искреннее в наших с ним отношениях, я вспомнила, как пришла с этого милого свидания и обнаружила комнату вверх дном и Вещь, пришпиленного к стене ножом, – посреди рассказа голос Уэнсдей становится ледяным, колючим, а темные глаза начинают опасно сверкать, – он вытащил меня на свидание, чтобы его хозяйка могла найти у меня в комнате дневник Фолкнера, не опасаясь, что я её застану… Ксавьер хмурится – ему тоже неприятно, когда Уэнсдей больно. Ну, то есть, не больно, конечно, ещё чего не хватало, скорее, просто досадно… – Ты как раз пришла ко мне вскоре после этого, – понимающе бормочет Ксавьер, – с тем самым ножом. Я тогда не понимал, думал, что тебя заботит только разрешение загадки чудовища… – Я все равно виновата, – признаёт Уэнсдей, – я слишком хотела победить и завершить эту битву, и совсем не подумала о последствиях ошибки. – Верно, – мягко соглашается Ксавьер, – но, зная мотивы, проще понять поступок, даже если он неправильный. Любопытная мысль… Может, её стоит взять на вооружение. Воспоминания снова утверждают Уэнсдей в том, что романтические отношения – это все же не её. А потом она всего-то навсего рисует его портрет, слабый ответ его десяткам изображений, посвящённых ей, а он берет и признаётся ей в любви. Нет, ну кто так делает? Их свидания совсем непохожи на то, что устраивал ей Тайлер. Обычно они просто сидят вдвоём, наблюдая друг за другом. Ксавьер завороженно смотрит на то, как Уэнсдей играет на виолончели. Уэнсдей с загадочным, спокойным удовольствием наблюдает, как он пишет свои картины, как летает кисть в его руке… В один из дней Ксавьер не появляется на занятиях, и Уэнсдей, выдержав полдня странного покалывания в груди (тревога – гадость какая), все же отправляется узнать, в чем дело. Странные звуки она слышит, ещё подходя к мастерской, хотя они совсем тихие. Всхлипы – быстро идентифицирует мозг. Ксавьер плачет, а ведь она никогда прежде не видела его слез. Странное ощущение… но неприятное. Пусть слёзы – признак слабости, они ещё и признак боли, а ей не нравится, когда ему больно. Уэнсдей проскальзывает внутрь, даже не стуча. – Ксавьер? Он подскакивает, заметив её, и торопливо начинает стирать слёзы с бледных щёк. – Привет! Я тебя не ждал… Заметно. Ждал бы, выглядел бы, поди, поприличней… Как сейчас и старается на скорую руку привести себя в порядок, смущаясь… А в глазах, кажется, не только боль, но и страх… Страх того, что она в своей невозмутимой манере напомнит ему, что слёзы – удел слабых… Собственно, именно это и было её первым, инстинктивным желанием, потому что он не маленький, нечего сопли распускать… Но эти слова так и не покидают её рта. Ксавьер выглядит полумертвым, не в хорошем смысле, и Уэнсдей не может отделаться от ощущения, что она знает это чувство, тоже когда-то испытала подобное… А ведь сердце Ксавьера нежней её, она это уже знает. Его гораздо проще разбить, что ей однажды уже удалось, а собирать разбитое с каждым разом все сложнее, это уже научный факт… И Уэнсдей проглатывает ехидную ремарку, вместо этого тихо спрашивая: – Что случилось? Ксавьер вздрагивает, явно не ожидая от неё поддержки. Затем коротко объясняет: – Мне пришла весточка из дома. Майло упал с балкона и разбился. Он… был у нас слугой, сыном дворецкого, мы… дружили. Дружили… Перед глазами Уэнсдей встают останки Нерона, а затем и пришпиленный к стене ножом Вещь, которого чудом сумел откачать Фестер… Да, потеря друга бьет достаточно, чтобы хотелось плакать. Ей ли не знать… – Мне жаль, – не повышая голоса, произносит девушка, и осторожно, чуть неловко кладёт ладонь Ксавьеру на плечо. Юноша смотрит на неё и кивает, тяжело сглатывая. Уэнсдей слегка подталкивает его ладонью, потому что просто стоять так – слишком странно, а потом садится рядом с ним, и, в порыве внезапно нахлынувшей коварной эмоции приобнимает его за плечи, чуть прижимая к себе, и осторожно проводит рукой по длинным волосам. – Знаешь, – шёпотом начинает рассказывать она, – когда я была маленькой, у меня тоже был друг… Ксавьер роняет голову ей на плечо, больше ничего не говоря. Он уже не всхлипывает, но, продолжая свой тихий рассказ, Уэнсдей чувствует, как по его щекам все ещё беззвучно катятся слёзы, чувствует, как снова звенит, покрываясь трещинами, его хрупкое сердце. Но не разбивается. Не в этот раз. Потому что сейчас она здесь, чтобы не дать этому случиться. Отчего-то вспоминаются родители, и история с Гарретом Гейтсом… И внезапно Уэнсдей понимает, почему её родители так любят друг друга, и зачем так держатся за свою любовь. Она ведь состоит не только из глупых серенад и излишне долгих поцелуев… Её суть в том, что они – опора друг друга во всем, а значит, могут – о ужас! – позволить себе быть слабыми друг с другом, не боясь насмешек, не боясь удара в спину… Они всегда готовы защитить друг друга, так же, как Ксавьер всегда готов защитить её, даже, когда ей это не требуется… А следом приходит понимание, что, может быть… может быть, она тоже так хочет. Тоже хочет хранить чужое сердце, вверенное ей, и самой следить за тем, чтобы оно не разбилось… В чём-то, не во всем, но в чём-то, она вдруг хочет быть похожей на родителей… Хочет, чтобы они с Ксавьером были похожи на её родителей. Понимание оставляет во рту странный привкус. Наверное, это и называется «взрослением». Какая отвратительная штука. Недаром взрослые так убеждены, что им сложней живётся. Какой кошмар. Если так пойдёт дальше, она однажды действительно кончит как мать. Замужем, брр… Уэнсдей вздрагивает изнутри, но снаружи сдерживает себя – не разбудить бы Ксавьера, который, как последний дурак, доверчиво задремал у смертоносной девушки на плече. Интересно, инстинкт самосохранения можно вживить путём медицинского вмешательства?