Зависимость.

Вернувшаяся с острова дьяволов Рей не была похожа ни то, что на прошлую себя — она человека мало напоминала. И на родную землю ступила сломленной, потерянной и до дрожи уставшей — Зик видел это даже издалека, не приглядываясь ни капли. Ему было, в общем-то, глубоко плевать. Разве что слегка обидно, что так глупо утеряны женская особь и колоссальный. А зная характер Энни, она вряд ли захочет вылезать из кристалла до окончания войны. Или срока жизни. Да только Рей, изменившаяся столь сильно, что её и Галлиард не сразу узнал, решила устроить настоящий траур — не хватало только в чёрное обрядиться. Зик счёл это глупостью — если бы каждый солдат оплакивал товарищей, солдатов бы попросту не осталось, — о чём и сказал Рей за общей трапезой, чтоб не портила аппетит людям. И навсегда запомнил, как она подняла на него свои прозрачные глаза и, улыбнувшись самой искренне-нежной улыбкой из всех, что он видел, беспечно пожала плечами. Сорвавшееся с её губ «я знаю» набатом отбивало в его ушах ещё пару вечеров. Рей отныне всех одаривала этой улыбкой, даже когда ругалась с Порко, словно не могла заставить себя опустить уголки губ и ожесточить взгляд. А Зику всё ещё было плевать, и чужая нежность — наверняка напускная — его отнюдь не грела, но что-то в нём шевельнулось. И Зик стал наблюдать. Он вообще был хорош по части изучения, не зря полжизни книги штудировал, да учился подмечать детали. Он уже знал, что на Рей вся одежда сидела хорошо — не то, чтобы у неё было много вещей. Пара брюк и одна огромная рубашка, что даже на Браун висела мешком. А ведь она давно уже не была маленькой, наоборот даже. Ростом с него, сплошная груда мышц, но всё ещё какая-то по-женски хрупкая. Елена у Йегера таких мыслей не вызывала, но она и не улыбалась до кома в горле ласково. Он уже знал, что Рей не изменяла детским привычкам и на завтрак жарила омлеты — сам не понимал, почему помнил, что она ела до отъезда на Парадис. Но с лёгкостью достал для неё вишнёвую газировку, дефицитную даже для марлийцев, не то, что для жителей гетто. Она тогда даже не улыбнулась, но посмотрела до мурашек чувственно со смесью благодарности и чего-то ещё. Спустя пару дней Зик решил, что вторым чувством была боль. Зик знал о «малышке» Браун всё. К слову, даже в мыслях он называл её малышкой с огромным натягом и язвительной усмешкой — слишком уж масштабной была девушка. И… кто-нибудь точно назвал бы это зависимостью, а может, даже сумасшествием, но если за день Зик не узнавал чего-то нового, то этот день проходил зря. Ему нужно было больше. Но Рей вообще-то… никакая. Она была типичной женщиной: плакала ночами по своей разваленной жизни, готовила еду на всех, потому что лучше неё этого никто не умел, и даже Порко пришлось это признать. Она ходила на прогулки с племянницей и её друзьями, тратила деньги на бесполезные мелочи, и каждые три дня мыла бесцветные волосы. Зик помнил, что когда она уезжала, они отливали солнцем и свежей соломой. Но сейчас — спустя много, особенно по меркам тех, кто ограничен, лет — она ходила пепельно-белая. Зик думал, что Рей была бы хорошей женой, если бы когда-нибудь вышла замуж. Зик думал, что она бы любила своих детей, и души бы не чаяла в муже. Зик думал, что в ней есть всё, о чëм он мог бы мечтать, и не понимал, почему так долго ходил вокруг да около. Он пришёл к Рей тогда, когда все уснули и это было до ужаса легко — спальни почётных воинов не охранялись от слова совсем, будто они бессмертны, будто никто не может их достать. Она закуталась в одеяло с головой, и Зик слышал её тихие всхлипы — снова снились кошмары. Похожая на огромную кошку, она даже вздрагивала как-то изящно. Не было ссор и криков, вздрагиваний и обвинений. Рей повернулась к нему лицом, подвинулась к краю кровати и откинула одеяло, приглашая прилечь. — Только разуйся, — звучало на удивление твёрдо. С тех пор он приходил каждую ночь. Скидывал ботинки и ложился на узкий матрас. Не было выбора, как лежать, прижимать ли горячее тело к себе — Рей всё решала за него, устраивая голову на сильном плече. Через три дня она начала закидывать ногу на его бедро. Через неделю — разговаривать. — Там, на острове, у меня были большие проблемы с психикой, знаешь. Раздвоение личности. В один момент я была марлийской солдаткой, а в другой — разведчицей, что кромсала титанов, — она рассказывала это так, словно они никуда не торопились, хотя Зик видел, в каком ускоренном темпе она жила днём. — Но была одна закономерность. Каждой личностью я обязательно была в кого-нибудь влюблена. Рей не нужны были его ответы, она обычно засыпала сразу, как заканчивала свои маленькие монологи. А Зику нравилось её слушать и ничего не говорить, только курить изредка. Он знал, что ей засыпалось легче будучи не в одиночестве, а потому ни разу не изъявил желания уйти. Он знал, что чужие объятия для неё — наркотик, и рад был вводить Браун в зависимость от себя. Ведь Зик от неё уже был зависим. — Я была влюблена в Бертольда. И в очаровательную девчонку, с которой мы вместе учились в кадетском корпусе, а потом и в разведчики пошли. Их было так легко любить, — она выводила странные узоры на его груди, и обдавала горячим дыханием шею. Она вся была горячая, как раскалённый уголь — побочный эффект титанизма. — Люди же влюбляются в тех, кого легко любить. — Ты так думаешь? — он впервые заговорил сам. Собственный голос звучал чужеродно, хрипло, излишне грубо. — Ну, конечно. Вот Берту было легко любить Энни. Она такая закрытая, холодная, у неё словно нет проблем. И она знала о миссии, она была её частью. Берту было легко любить Энни, потому что это безопасно, — она повела носом по его коже — лёгкое нежное прикосновение, что отпечаталось мурашками на его теле. — А Порко легко любить Пик. Она спокойная, милая, она его уравновешивает. Она не держит зла на людей, не таит обиды. Она лёгкая для него. Зику было легко любить Рей, потому что она знала, что такое долг и безвыходное положение, она ластилась к нему в поисках заботы, и готовила вкуснейшие омлеты. Зику было легко любить Рей, потому что она чувственно целовалась, зарывалась пальцами в его волосы, и не жаловалась на запах сигарет, который так раздражал его прошлых партнёрш. Зику было легко любить Рей, потому что она позволяла делать с собой всë, что угодно, ощущалась обжигающе-горячо, до одури тесно, и была не против его меток на себе. — Я люблю тебя, — он и сам не помнил, как и когда говорил это, знал лишь, что лучше Рей в его жизни ничего и никогда не будет. Он терялся в её жаре, во вкусно пахнущих волосах, в бархате кожи. Он дышал её выдохами с послевкусием вишнёвой газировки и его сигарет. — Я умру за тебя. И он не врал ни одним словом, ведь за свои идеи Зик Йегер жертвовал собственной головой, а Рей Браун не могла быть чем-то иным, если ни его навязчивой идеей.