И свет исчезнет после

      Никто не ожидал, что такое случится. Удивительно, но, даже мечтая втайне о чём-то подобном, никто из них не был готов к тому, что Хисока однажды вдруг исчезнет со сцены. Ему, эпатажному, разрушительному и блестящему, просто незачем было делать это. Он ушёл абсолютно бесшумно: ни цепочки смертей напоследок, ни «джокеров», ни кровавых следов. Угнетающая аура испарилась, аромат белил и убийственной жажды смешался с запахом городских нечистот. Всё, что осталось после Хисоки — эхо безудержного дикого смеха с прищуром хитрых янтарных глаз. Никаких меток, тайных посланий и символов. Удивление сменилось подозрением, подозрение — лёгким сомнением, затаённой надеждой, ну а после все охотники, знакомые с ним, смогли снова свободно дышать. Киллуа спрашивает Гона, не говорил ли ему что-то о своём уходе Хисока. Гон мотает головой, крепче сжимая в кармане номер сорок четыре. Курапика говорит, что в последний раз Хисоку видели с Мачи. Гон помнит, как нашёл номерок под подушкой — спустя день после обсуждаемой всеми последней встречи Хисоки. В кафетерии Небесной Арены четверо друзей молча пьют чай, покупают оладьи, затем берутся за какое-то задание для охотников — Гон не помнит, — выполняют его быстро и скорее от скуки. Полгода проходят медленно, хотя и не без приключений. В кафетерии Арены сменилось меню, и вдруг всем стало ясно: пора расставаться. Киллуа показывает, где его нужно искать — юго-запад Минво, Кипарисовый остров. Леорио хочет доучиться на медика. Курапика оставляет свой номер. Гон единственный, кто остаётся жить в Башне. Его возвращение — громкое, имя — у всех на устах, но тот, кого он так ждал, не услышал, не смахнул пыль с карт, не вернулся. Никто из бойцов на Арене не знает ничего о Хисоке. Хисока бесследно исчез и так же бесследно жил эти полгода — будто бы не хотел, чтобы люди искали его. Лёжа в кровати собственного номера на двести шестом этаже, Гон совершенно не может понять ход мыслей Хисоки. Почему он отказался от крови? На что променял роскошь комнат Небесной Арены? Нашёл ли непохожую на другие, особенную игрушку? Мысль о том, что Хисока мог уйти насовсем, Гон помещает в самые дальние клеточки мозга. Хисока — не рядовой человек: избавиться от него никогда не было просто. Ещё два месяца проходят в боях — Гону нужно, необходимо отвлечься на что-то. Киллуа присылает сообщения иногда, когда связь на острове не прерывается песчаными бурями. Гон заглядывает к себе под подушку лишь изредка, потом и вовсе перестаёт делать это — всё равно его вещи не появляются больше, — однако по-прежнему продолжает сжимать в руке номерок по ночам. В один из дней в пустой комнате увидеть Хисоку почему-то становится вдруг очень важным. Нужным сейчас. Найти Хисоку кажется интересной затеей. Накинув решительно куртку, Гон кладёт в карман телефон, берёт удочку и карту от двери. Девушка на ресепшене вежливо улыбается, принимая заполненные детским неровным почерком документы, принимает ключ-карту и желает доброго дня. Гон выходит на улицу — впервые за долгое время, — и решает начать поиск прямо отсюда. Опрашивает хозяев ближайших лавочек, заходит в кафе, всматривается пристально в лица прохожих… Первый день, разумеется, не даёт ничего. Первый след Гон находит лишь через два года. За семьсот с лишним дней мир успел стать другим, мир вращался, изменяя свой облик. Гон подрос, сменил куртку, подстриг ёжик волос, но, в отличие от мира, всё топтался на месте. На Китовом острове, в большом шалаше, висят блёклые фото Хисоки. Красные волосы уже не сравнимы с огнём, лисий прищур потерял свою хищность; лицо стало бледнее, чем Гон помнил его, но ничего для Хисоки он сделать не может — бумага ведь портится, бумага стареет, как люди… За два года Гон становится почти одержим. Найти Хисоку — его новая цель в этой жизни. На листах расцветают поселения, реки, просеки, степи, сотни сотен дорог. Тонкие нити следов идут от холма до холма, вверх по горным цепям, вниз, в долины, к ручьям, сквозь дубравы. Гон чудится, будто он может слышать отголоски чужих бесшумных шагов, пока те не обрываются на берегу океана… Или на острове. Или в каньоне. Или у дальних неприятельских стен. Два года Гон живёт только слухами, собирая путь Хисоки — свой путь — по кусочкам. Путешественникам, частенько заезжающим на Китовый, всегда есть чем разбавить быт островитян. Он предпринимает первую серьёзную вылазку, когда слышит про «мага карт и алого пламени», упомянутого в чужом разговоре со страхом. Наводка приводит его снова в Йоркшин… В Йоркшине нет никого. Аукцион. Небоскрёбы. Трущобы. Над всем — досадная пустота. После Йоркшина — обратно домой, на Китовый; хмурый взгляд, изрисованная метками карта в руке; карандаш сжат до боли, горячая клятва; он непременно отыщет его. Шалаш вновь оживляется, бумажно бросаясь в погоню. Гон чертит новую карту, подправляя прежний маршрут. Привычно соединяются пунктирами точки. Графитные линии в блокнотах ютятся, чередуемые цифрами и связками букв. — Где же ты, Хисока… — бормочет задумчиво Гон, стуча пальцем по неровной звезде на щеке. Точно так же, как в их первые встречи, поселяется где-то под сердцем азарт. Он нашёл уже однажды отца, и теперь его поиски превратились в жмурки с Хисокой. Ему нужна какая-то труднодостижимая цель. Только с ней он поймёт, когда станет сильнее. Блёклый Хисока улыбается с фото — ему. Гон со вздохом признаёт, что, возможно, скучает по яркому. Киллуа по-прежнему звонит иногда, улыбается тоже, грезя поиском «самосветов» у дальних озёр. Гон осознаёт: в плане целей они с Киллуа так похожи… Немного чешется капля на левой щеке. Везти по-крупному Гону начинает весной: он находит вдруг свежий уверенный след, и этой же весной ему теперь полных шестнадцать. Он наполняет рюкзак, оставляет записку, чтобы не беспокоились, берёт любимую удочку и отправляется в путь. Позади — родной остров и несколько деревень. Впереди — широкие вены шоссе, трасс, железнодорожных путей. Хисока передвигается по загадочной, подвластной только его разуму схеме; задача Гона — раскрыть её, постараться понять, что к чему. Изгибы маршрутов становятся всё сложнее; сейчас за каждой из нарисованных линий таится опасно крутой поворот. В какое-то время бумага заканчивается, и Гон приучается писать план на земле. С океаном и морем сложнее — записи быстро смывает прибой. Это не проблема: Гон делится с миром мыслями, и лесенка действий сама строится дальше у него в голове. Неисследованные земли, окутанные сизым туманом. Кривые изгибы рисунков, перешедшие в ровные пунктиры дорог. Древние плато с бросающимися вниз водопадами… Страницы его дневника путешественника ломятся от напора множества строк. Гон с упорством покоряет заснеженные горные пики, а блёклый Хисока всё так же улыбается с фото — ему. Гон со вздохом признаёт, что безумно скучает по яркому. Он ищет его уже неполных пять лет. Когда его путешествие перестаёт казаться опасным, когда он, окрепший, прошедший через кучу препятствий и стран, начинает думать о том, чтобы сдаться — нет, сделать небольшой перерыв, — в один из дней на его пути возникает Хисока. Вот так просто: сидя на уступе скалы, перемешивая карты как ни в чём не бывало. Пригретый теплом от костра, спрятавшись от ветра в полукольце валунов, Гон спит, когда ощущает вдруг вблизи знакомую ауру. Годы скитаний научили его не реагировать сразу же, а выжидать — столько, сколько возможно. Он по-прежнему лежит с закрытыми глазами, ничем не выдав себя, размышляя, пытаясь оценить ситуацию. Что, если это кто-то чужой? Не Хисока, но с похожей убийственной аурой. Желают ли ему зла? Как давно и в одиночку ли нашли его лагерь? — Ты всё-таки отыскал меня, Гон-н-н, — тянет сладкой патокой голос с лёгким прищуром хищных глаз. Гон открывает глаза и немедленно вскакивает — так резко, что едва не путается в складках одеяла-плаща. Он смотрит вперёд себя и не может поверить: Хисока, настоящий, живой — вот он, перед ним… И сейчас он сидит на уступе скалы, продолжая мешать карты как ни в чём не бывало. Гон хмыкает. Конечно же, Хисока первым заявил бы ему о себе. Он осторожно приближается к тому, кого так долго искал, чувствуя неистовое биение сердца. Тот самый азарт, должно быть. — Да, я наконец-то добрался, Хисока… Отыскал тебя спустя столько лет. Глаза Хисоки теперь смотрят на него. Глаза Хисоки расширяются в возбуждении. — Скажи: тебе было весело? Много достойных нашёл? В янтарных радужках плещется голод, и до Гона, кажется, постепенно доходит. Хисока никогда от них не уходил. Хисока не изменился совсем. Все эти петли, цепочки дорог… После Пауков он ждал, чтобы насладиться последней, любимейшей из игрушек. Разумеется, Хисока не скажет ничего из этого вслух. Гон уже достаточно вырос; он понимает и видит всё сам. Так что он улыбается и просто кивает в ответ. Рот Хисоки преображается в звериный оскал. — Тогда, думаю, ни к чему спрашивать, готов ли ты сразиться со мной. Глаза Гона вспыхивают лихорадочным блеском — впервые за последние несколько лет. Дыхание сбилось, но он отвечает решительно: — Да, в этом нет нужды. Я готов. Он не замечает, когда начинает улыбаться так же, как и Хисока — опасно, дерзко, по-дикому, с довольными щёлками по-лисьи суженных глаз… Оба облизывают губы в нетерпении. Пальцы Гона, скользнув в тайный карман, вытягивают заветный номер сорок четыре.