серебро

С Павлом мы познакомились, как это водится у двадцатилетних, в университете. Он перевелся в наши края из каких-то сибирских пердей — но рассказывал о них с особой любовью человека, находящегося за две тысячи километров и некоторое количество часовых поясов. Говорил, что Сибирь — колыбель всяческой цивилизации, что она есмь кладезь гениев Земли Русской и всякое другое прекрасное. Я проникнуться не мог, хоть и пытался. Мой маленький городок на расстоянии казался не крупнее и ярче, а меньше, серее, печальнее. Если бы я смотрел на него через увеличительное стекло Павла, то мог бы прожечь в его крылышках дырки. Так мы гоняли муравьев, преграждая их путь солнечными кратерами. Павел жил с бабушкой, но не родной, а какой-то непонятной. Бабушка неясной этимологии возникла в его жизни совсем недавно, оказалась двоюродной сестрой чьего-то отца (наверное, отца отца), и теперь Павел занимал у неё отдельную комнату с дверью, а также столовался за то, что выносил мусор, мыл полы и развлекал старушку умными беседами. Он говорил, что с бабушкой ежевечерне предается диспутам на религиозную тематику, но я ему не особо верил. Павел страстно любил пороть чушь про сибирского Христа с шишкой в бороде, а бабушка рисовалась в моей фантазии обычной такой старушкой без особого. Короче, без особого. Так оно потом и оказалось — меня пригласили в гости, я долго искал дом среди таких же пятиэтажных серых волшебных гор, Паша открыл, я вошел. Бабушка встречала меня с дивана, диспуты оказались обсуждением дневной программы канала Спас, а шишки были только в варенье. Павел варил его сам, похвалялся всячески, но рецептом делиться отказывался, да я и не просил. Мне было хорошо в их старой квартире, я трогал выпуклые обои бежевого цвета, рисунок под пальцами складывался в картины для слепых, которым обязательно надо пощупать Мунка или там Шагала, чтоб спроецировать их образы на кору головного мозга. Я щупал. Мы познакомились в августе, когда его добавили в общую беседу курса, подружились ближе к декабрю. Павел обещал позвать меня на новый год, и я согласился. Папа звал домой, в общежитии отключали тепло для профилактики каких-то труб, было холодно, мокро, снег валил сразу в ботинки, минуя землю. Я бы и уехал, но Паша всё-таки позвал. Дома было бы серо до боли во лбу, ёлку у нас ежегодно ставили в трех местах города — у двух торговых центров и рядом с мэрией, от казенных елок из пластика меня тянуло блевать — на прошлый год у мэрии я и блевал, от срубленных на казенные деньги настоящих тоже блевалось. Так что я Паше очень обрадовался. Он обещал минимальное количество гостей, изгнание бабушки к родственникам (собственно, все затевалось именно потому, что бабушка удалялась праздновать к очередной своей многаждыюродной сестре), водку, шампанское и ананас. Еще он к этому времени как раз закрыл всю академическую разницу между своим Усть-Пердским Государственным и нашим, так что празднование обещало быть как минимум бодрым. Мы договорились не дарить подарки, потому что Паша не знал, сколько людей все же придут к нему, но я купил для него носки и упаковку пластиковых файлов. Сверху подписал упаковку «не мультифоры». Это должно было быть безумно смешно. Нельзя считать носки и файлы подарком, так что формально договор я выполнил. Тридцатого я заранее запас бутылку водки с радостно нарисованной на ней белкой, потому что отец учил — без своего ходить в гости первый признак грехопадения и алкоголизма. Этого я не хотел. Грехопадение я пытался отложить как можно дальше, а алкоголизм — бич мужской части моей семьи — мне хотелось начать с чего-то более серьезного, чем новогодняя бухачка у друга на хате. Тем более, он мне тогда был не совсем друг, так, хороший приятель, а приятельствовал Паша с половиной университета. Говорил — нарабатывает социальный капитал. Крепкий, блин, хозяйственник Павел. Тридцать первого числа я поехал к нему прямо с утра. Мне хотелось помочь с салатами, дома я любил резать для наших блюд овощи, очищать яйца от скорлупы и вообще всю эту возню под аккомпанемент телевизора. Город стоял в пробке, я пошел к метро пешком, снег падал за шиворот, крупный, мягкий, липкий. Из него получились бы отличные снежки. Это не был какой-то особенный день, я так подробно его описываю потому, что тогда мне было хорошо. Я шел, наверное, час, снег лип к ботинкам и мешал идти, водка булькала в рюкзаке, но не звенела, предварительно сунутая в подарочные носки. Мне нравилось идти сквозь снег. Когда я был маленький, папа таскал меня на санках через метель, он бежал и резко останавливался, санки по инерции еще летели вперед, я видел перед собой блеск черной зимней ночи, матовую чернь льда на Двине, россыпь снега. Сейчас был день, но плотные тучи, полные снега, закрывали солнце, снег падал, падал, падал, в метро мокрые и веселые женщины пили шампанское в углу вагона. Это было плохое шампанское, я чувствовал запах кислятины и спирта, женщины смеялись. Паша ждал меня у метро, чтоб вместе зайти за частью покупок к новогоднему столу. Он сказал, что быбушка спекла нам блинов, поэтому нам предполагалось купить то, что можно на них мазать. Блины мне нравились почти так же, как идти сквозь снег. Идти сквозь блины. То есть — есть их, пока не захочется накрыться блином с головой и больше не дышать. Дальше мы брели вместе, у метро снег превратился в липкую кашу, черную, с вкраплениями камней и мусора. Откуда-то выкатился мандарин, Паша его схватил и тут же сожрал, сняв кожуру и кинув её в мусорку, как заправский баскетболист. Кожура, конечно, улетела мимо, я хотел поднять, но остановился. Она слишком красиво лежала на ошмётке белого снега, еще незатоптанного сотнями праздничных ног. Паша тоже заметил и остановился сфотографировать. В магазине мы взяли искусственную икру, было пошучено несколько десятков шуток о пластиковых яйцах, магазин звенел и хохотал, в очереди ругались. Продавщица сидела вся в мишуре, я видел, слегка прищурив глаза, как эта мишура схвачена широкими стежками красной нитки, как она раздражает продавщицу, но праздник не давал ей её убрать. Пока Паша платил, я думал о том, сама ли продавщица — на бейджике было написано Ангелина — мучает себя необязательной атрибутикой нового года, или это ей наказали свыше. Оба варианта казались мне вполне реалистичными. Паша сунул мне пакет, я отгрыз попку торчащему оттуда батону. В пакете уже звякала водка. Все остальные живительные жидкости, по выражению Павла, обещали прибыть в компании других гостей. Я нёс пакет, снег затягивал небо всё сильнее, низкий целлофан его падал на деревья, пригибал их ниже. В квартире было всё так же. Бабушка попросила сильно не пачкать, сказал Паша, но я ультимативно ей заявил, что мы молодёжь и имеем право на беспорядки, так что бабушка разрешила блевать на пол, но на ковры нельзя. Понять шутит он или нет тоже было невозможно. Мы резали салаты и обсуждали сессию. Крутили завертушки из блинов и слушали музыку. Я думал, что не хочу сдавать сессию. Мне не нравилось нервничать, я не любил это липкое и мерзкое, которое живет в груди и душит, когда сидишь перед закрытой дверью аудитории. Но доучиться надо было. Это казалось мне рыцарским подвигом или стахановским преодолением человеческой сущности. Я рубил колбасу на оливье и слушал, как Павел жалуется на преподавательницу английского. Вечером, когда стало совсем темно, пришли и остальные гости. Мы пили шампанское, ели один несчастный ананас на десять человек, Оля со второго курса смешно шла пятнами, у неё была аллергия на алкоголь, но ничего смертельного. Под куранты Паша обязал нас жечь бумажки с желаниями, я ничего не смог придумать и заказал у вечности мир во всем мире. Когда мой дед пил самогон на даче, он всегда плакал и ругал верхушку партии. Говорил об империалистической гидре, которую надо было всем дружно душить, мне это в детстве казалось сначала смешным, а потом неприличным. Дед зло кидал стакан в перила веранды. Мир во всем мире никак не выходил. Голубили летели над дедом и мимо него. Уже после курантов мы с Павлом курили на балконе, точнее, курил я, а он составлял компанию, сидя на корточках смотря вниз сквозь прутья балконного ограждения. Я мёрз. Мне стало лень искать в куче верхней одежды свою куртку, и теперь я стоял на ветру в свитере. Ветер рвал сигарету, проплаченный Минздравом гад, но мы так не сдаёмся. Паша тогда вертелся минут пять, а потом спросил, что я загадал. Я сперва не поняла, а потом хмыкнул. Сказал, что исполнял желание деда. Паша задумчиво кивнул. — А я загадал быть бессмертным. Правда круто? — сказал он. Брови у него вечно сбегались к переносице, когда он о чем то серьезно думал. — Ну, круто, — я пожал плечами. Бессмертие смотрело в будущее, а будущее я не любил. Мне нравилось фиксировать прошедшее. Хранить его. Бутилированное детство. Яблоки, гниющие на подъездной дороге и лопающиеся под колёсами автомобиля. — Ой да чёрт с тобой, — вздохнул Паша. — Дай сигарету. Вдруг я бессмертный. Сигарету я дал, и мы покурили ещё. Бессмертие не снисходило. Внизу люди жгли салюты, они взлетали вверх, окрашивая низкие снежные тучи разными цветами. Синее, желтое, красное небо. Тучи разрывал ветер и между ними показывались куски чёрного, непроглядного чего-то, из которого смотрели звёзды. Все каникулы мы не виделись. Потом, после сессии я все-таки уехал домой, а он остался с бабушкой. Паша писал мне и скидывал музыку, я снимал ему видео с отцовской собакой. Культурный обмен был налажен. Дома я спал, гулял по сугробам и катался на коньках по реке. Отец ругался за коньки, но принимал это как студенческую обязательную реальность — сам он тоже катался по реке на коньках и ни разу не убился. По утрам мы с собакой ходили в магазин, собака по пути здоровалась со всем сущим, я заматывался в шарф и прятал щёки от кусачего ветра. Вечером отец смотрел телевизор, а я от скуки читал собственные конспекты и детективные романы. Потом он уходил спать, и тогда я долго лежал на диване, нюхал плед, плед пах сухостоем и сигаретами, это был запах дачи, пьяного деда на веранде, голубей во всём мире. Потом я засыпал и снилось мне чёрное небо, чёрный лёд и белая метель между ними — полоска света, чёрточка мела, выпавшее перо. Каждый семестр я обещал себе не пропускать пары, каждый семестр я шёл в университет и сворачивал в магазин, не доходя до вуза. Февраль мочил мне ноги и гудел в голове подступающей простудой. Я купил пива, потому что хотел сидеть в парке и не разболеться окончательно. Павел нашёл меня там же. Он бежал ко мне в расстёгнутой куртке из-под которой торчала футболка с принтом какой-то группы, светлые его волосы, кажется, отросли, хотя вряд ли они могли как-то уж сильно измениться за те две недели, когда мы не виделись. Он остановился ровно напротив меня, и я притормозил движение качели. — Привет. Паша потряс головой и улыбнулся. — Здорова, коль не шутишь. Прогуливаем? Вопрос был бессмысленный, поэтому отвечать я не стал, а просто пододвинул рюкзак и дал ему место на качели рядом со мной. — Как дома? Всё те же тьма и тлен? — Я приехал сюда и удивился длине светового дня, настолько всё печально. Отцовская собака в темноте медленно превращается в крота. Скоро для имитации передних лап-лопат привяжем к ней две тяпки. Но Паша меня явно не слушал. Его занимали какие-то совсем другие материи. Тяпки, кроты, собаки, полярная ночь — все это было декорацией. — А я походу бессмертным стал, — он улыбнулся ещё шире, — прикинь? Помнишь, желание я загадывал на Новый год? Ну и вот. — Круто, — ответил я. Потому что другого ответа я не имел да и не хотел придумывать. Пашина слова не казались мне бредом. — Ты проводил какой-то следственный эксперимент? — Не, — Паша задумчиво качнул ногой, — но я в этом твёрдо уверен. Бредятина? Я пожал плечами. И не такое, как говорил мой дед, бывало. — Ну вот и я думаю, что не бредятина. Бабушке пока решил не говорить, вдруг она меня на Спас свой потащит, на программу «Спор со священником». Мол, мой внук настолько сильно преисполнился и достиг такого просветления, что его бессмертная душа и бренное тело слились воедино. Ну его нах. Я не образ девы Марии на тосте. — А чего ты мне это говоришь? Паша растерялся. Он посмотрел на меня, сдул челку с глаза, тоже пожал плечами. — Ты так то мой лучший друг. До апреля он ходил довольный, надутый как лягушка или рыба-шар. Мы гуляли с ним, мерили лужи, ездили в Лосево, смотреть, как трещит лёд, Паша бегал по нему и кричал от восторга. Я но бутерброды на поваленном дереве. Небо тускло светилось серебром и сталью. Лёд ухал, пела вода. Потом время отпустило пружину маховика. В апреле Паша стал скучать. Он почти не ходил на пары. Я иногда звонил ему, но мне казалось, что в двадцать лет человек должен сам решать, что делать со своей жизнью. В мае мы все так же гуляли и ездили в пригороды, но делалось это с каким-то остервенением. Долго ходили по лесу, говорили о какой-то херне, Паша постоянно начинал разговоры о будущем, я пытался перевести его мысли на сдачу курсача, он ругался, что мыслит масштабнее каких-то плебейских проблем. Мы немножко поругались, и я бросил его в лесу, уехал на электричке в город. В вагоне женщина продавала мороженое, я купил два, раскаялся, написал Паше извинения и был резонно послан нахуй. В начале июня я пришёл к нему домой. Бабушка уехала на дачу, Павел обретался один, так что я пошёл угнетать его экзаменами. Он лежал на диване, ел яблоки и кидал огрызки на пол. — Ты чего это? — спросил я его. Ковры бабушка любила, а Паша уважал бабушку. — Ну его нахуй, — лаконично ответил он и продолжил. Выковырял семечку и запустил её в мою сторону. Я пошёл ставить чайник. Он все-таки пришёл на кухню, когда я открывал пакет сушек, которые принёс с собой. Паша выглядел помятым, волосы его торчали в разные стороны и мне захотелось их пригладить. — Сушку можно? — спросил он как-то жалобно. Я придвинул ему пакет. Он отпил чаю, погрыз сушку. Я ничего не спрашивал, потому что строить с Пашей диалоги было сложно даже в нормальном его состоянии. Он предпочитал жанр монолога ну или на крайний случай формат речи. — Сушки твёрдые. Бессмертие это пиздец. Я понял, в чем подвох, походу. Мне же теперь ничего не хочется делать. Смысла же нет. Речь у него была связная и обдуманная, я бы никогда не решил, что с ним что-то не так. Я и не решил. Я с самого начала верил в то, что он бессмертен, потому что это вписывалось в мой мир. Город, где я родился, стоял на границе света. Я видел мир чёрного и мир белого, мои пальцы трогали землю и снег. Мой дед ловил голубей, которые врали ему о мире, мой отец когда-то разводил собак на шубы, а теперь разводит одну только дуру Дусю и кормит её лучше себя. Бессмертие казалось мне прямым продолжением всего этого. Я переехал в город безграничного из города границ, жизнь переехала со мной. Мы говорили до самого вечера. Паша съел все мои сушки, доказывая собственное бессмертие, а увидев, что я ему верю, ушёл обратно на диван к яблокам и семечкам. Я мог бы сказать что-то о метафоре роста и рождения, но я подождал, пока он уснёт от скуки, взял кухонный нож и ударил его несколько раз в шею так, что он даже не проснулся, а просто умер. Я верил в его бессмертие, поэтому и постарался освободить. Паша не умер, это была непреложная истина, а он, дурак, так много говорил и так мало думал. Я не верил в вечную душу человеческую, поэтому отнёс его на пустырь и сжёг там тело, а прах развеял по ветру. Мой дед учил меня жечь костры, листья и трупы, мой отец учил меня знакам, крови и следам. Я верил в бессмертие, Паша был вечен, постольку, поскольку вечна сама жизнь. В общежитии я долго отмывался от сажи, которая впиталась мне в волосы и жирными хлопьями осела на кроссовках.