выхода нет

      Хенк злится. Да так, что зубы едва не в крошево, когда отец в очередной раз говорит о том, что от Кисы нужно держаться подальше. Потому что у него, Хенка, будущее, которому, не спрашивая его, заботливый папенька задал правильный вектор, а у Кисы впереди — ни-че-го. — Он торчок, понимаешь? Тут ничего хорошего не жди, да и тебя самого на дно утащит, следом за собой. — отец по спине постукивает вроде как утвердительно и поощряюще, мол пойми ты уже как правильно и сделай наконец, а Хенк ощущает как любимые оладьи с черникой отчего-то встают буквально поперёк горла.       Он запивает всё кофе, горечь бодрит и прочищает мозги. Идея о допах, что поставили нулевым уроком приходит мгновенно, Хенк срывается с места, практически не слушая возражений отца, громко хлопая входной дверью, лишь бы только подальше от въедливого взгляда и постоянных наставлений. В подъезде тянет куревом, ему и самому курить хочется, до омерзительного зуда под рёбрами, что пробирает до самых костей, Хенк к пачке тянется, но она пуста как и он сам. Забавное сравнение, он гнёт губы в ломаной усмешке, думая о том, что отцово требование он безнадёжно просрал.       Потому что Киса рядом с ним просто был. Когда самые близкие были заняты всем чем угодно, но только не им. Вместе со сбитыми костяшками, с первой выкуренной сигаретой, назначенной стрелкой за гаражами, болью и разбитыми мечтами разделёнными на двое.       Киса был. Горящий жизнью в запертой серости скал, продуваемый северным ветром. И Хенк за него держится , потому что рядом с ним становится легче. Киса воспламеняет лишь одним своим присутствием, заставляя верить в счастливый конец их общей безнадёжности, что в семнадцать под кожей зияет брешью, которую не скрыть. От мыслей, внезапно нахлынувших Хенк задыхается. Тревога в тиски грудь стискивает, а страх въедливый, привычный, возникает на периферии в сознании. «Одиночество».        Он бежит, не разбирая дороги, перемахивая через две ступени разом, выскакивает на дорогу и замирая на тратуаре, судорожно втягивая носом морозный воздух. Зима совсем скоро. Но радости как в детстве нет. Ничего нет, словно с возрастом человека подключают к машине, что радость высасывает, заменяя на сплин и закладывает в сознание лишь одно: идти, ползи, всем пофиг, но ты должен, потому что все так, а чем ты хуже? Сердце в груди, кажется, сейчас разорвется. И тогда последней отчаявшейся попыткой на собственное спасение в сознании возникает заброшенный пирс. Пирс, где он впервые встретил Кису. Зареванного, с дрожащими губами, что шмыгал носом и уже тогда смолил как не в себя. — Это мое место. — Да я случайно тут, с отцом с рыбалки возвращались, и я услышал как ты кричал. — С отцом… Это хорошо, когда он есть. А мой вот свалил, хрен знает куда, а маман нового хахаля привела тут же, меня выперла. Сижу вот. Будешь? — Не, не курю. — Ну, это я быстро исправлю. Я — Киса. — Хенк.        Ноги сами несут его к пирсу. Быстре-быстрее, словно боясь не успеть.

***

       Хенк садится прямо на гальку, руки подставляя под маленькие гребешки волнующегося моря, что руки омывает холодом, вселяя кратковременный покой. Он совсем не удивляется, если только слегка, когда слышит шаркающие шаги за своей спиной, а после их обладатель плюхается рядом с ним, ноги подгибая под себя по-турецки. Его привычка уже сколько лет, в добавок к главной: Киса его всегда находил. — Так и знал, что ты здесь, — он улыбается и кидает подхваченным в руку камнем «блинчики». — Отец? — Угу. Делает вид, что кабздец как беспокоится обо мне, на деле же только о себе. — Не буду заводить старую песню о том, что у тебя он хотя бы есть, — Киса хмыкает в ответ и лезет в карман за пачкой.        Конечно, ромовый капитан Блэк. Он дает прикурить ему, так же закуривая. Хенка спросить дергает, почему, почему ты знаешь меня в плоть до того, что мои сигареты закончились, но Хенк молчит, лишь выдыхает дым в нависающее над ними серое небо, чувствуя как внутри становится на контраст теплее, хотя мороз дерет щеки.        К вечеру опять пойдет снег. — Как ты… — Никак, — Киса его реплику предугадывает тотчас, пуляя очередной «блинчик». — Раз, два, три, четыре, пять… Ах, хреново вышло, но не суть. Порой, я знаешь думаю, а что там за горизонтом? Какой мир? Как живут люди? Так же они подыхают в вакууме как и мы, или же все-таки живут? Но от мыслей становится лишь херовее, так, что волком вой, или бухай двадцать четыре на семь. Поэтому я не думаю, живу, плыву в этой тине, зная, что я не один. На каждый безвыход находится решение. Ты оказался моим, много лет назад.        Хэнк на признание не может сдержать улыбки, зная, что Киса реверансов в свою сторону не выносит, ощетиниваясь мгновенно. И верно, мощный тычок в ребро прилетает мгновенно. — Харе щерится, барышня кисейная, еще мокроту разведи и вообще картина маслом будет. Пошли, там нас Мел ждет и весна нашей юности черная. Хенк в ответ лишь кивает, думая о том, что до тонкого, поэтичного Мэла с его Черной весной был этот пирс. И они с Кисой. Как нерушимая аксиома.