Воронежский мальчик

      В утренней тишине раздался мерзкий писк будильника. Казалось, за деревянным окном ещё глубокая ночь, настолько ярко светили маленькие белые звёзды и огромная луна, спрятавшаяся за многоэтажкой справа. Только время на цветастом экране телефона опровергало это.       Холодное, мерзкое до дрожи субботнее утро. Погода в Санкт-Петербурге издевалась над жителями: ночью морозы опускались до минус двадцати, а на дорожках всегда был толстый слой ненавистного всем льда.       Антон посильнее закутался в одеяло и лежащий сверху на нем плед. Он с детства ненавидел морозы, но любил зиму. Смешное противоречие. Как можно любить время года, в которое всегда метели, льды и огромные горы снега, но при этом до глубины души не переносить холод?       Почему не жаркое лето, когда в Питере повсюду работают фонтаны, а на набережной большое множество отдыхающих жителей и туристов? А самое главное, что каждый хоть раз хотел увидеть летом? Белые ночи. Почему не весна? Например, май. Прекрасный и завораживающий месяц в этом городе. Запах цветущей сирени, высокие градусы на термометрах и долгожданный летний отдых, что был так близко. Только в этот небольшой, непонятный парню список не входила осень. Мерзкое время года, которое он старался побыстрее пережить.       Антон твёрдо решил встать с теплой, нагретой собственным телом и одеялом постели. Он поежился, стоя босым, в одной лишь светлой растянутой футболке. Прохладной рукой дотронулся до батареи. Теплая. Не горячая. Следом щёлкнул выключателем. Яркий свет заставлял жмуриться до цветных точек под веками.       Шастун приоткрыл заспанные глаза, отодвигая полупрозрачную шторку персикового цвета. Точно. Зима. С самого детства он будет выбирать её. С самого момента проживания в Воронеже.       Шастун нелепо нагнулся к полу, надеясь не удариться об каменный подоконник. Достал черные тапочки, хорошо «спрятанные» под массивным рюкзаком. И, чувствуя себя старым дедушкой, еле отрывая ноги от линолеума, пошёл на кухню, прикрывая за собой дверь.       В коридоре было заметно холоднее. Градусов на сто минимум, по его ощущениям. По пути захватил высохшую кофту из ванной, а на кухне сразу же включил все конфорки электрической плиты, чтобы побыстрее согреться.       Вновь Попов перенёс дополнительные на субботу. Утром. Другие бы подумали, что это какой-то новый вид издевательства над учеником. Но в этот раз Шастун лично попросил его об этом, а Граф и не был против.       А вообще, Антон для себя уже давно решил: он и утро любит. Не чистый ли это мазохизм к самому себе? То морозная зима, то просыпаться по первому будильнику в восемь утра.       Но было в этом что-то приятное. Греть замёрзшие руки над плитой, пить горячий чай, задумчиво глядя в ещё темное окно, и слушать редкий шум проезжающих машин на улице. Утром, особенно ранним, многие ещё спали. В квартире ему никто не мешал, пока он неторопливо собирался, подавляя очередной зевок, а в школе ещё не собиралась толпа орущих детей. Даже уроки можно было сделать. Самостоятельно, не прибегая к ответам в телефоне. Но вставал чаще всего поздно – после обеда, когда проявлялась такая возможность. Вставать по утрам неимоверно тяжело, хоть и испытывал эту странную любовь к раннему утру.       Шастун дожидался, пока вода в его личной железной кружке закипит, а пальцы не станут горячими от обжигающей плиты. В светлую комнату забежал тоже только проснувшийся кот. Тот недовольно глянул на хозяина и уселся рядом. Парень недовольно пробурчал животному что-то про сон и насыпал корм в железную миску под столом.       Школьник залил в прозрачную кружку с дешёвой заваркой кипяток и вышел за телефоном. Вернувшись, уселся на маленький для него табурет. Скривившись, узнал баланс на карточке. Поработать в этот месяц нормально не удалось. Тренировки, соревнования, подготовка к экзаменам – все это безумно выматывало. На вымученную улыбку для покупателей сил не оставалось. В магазин он сегодня не зайдет. Следовало бы начать вновь экономить.       Шаст отложил телефон, принявшись готовить завтрак. Жареное яйцо и кусок оставшегося со вчерашнего ужина хлеба с чаем.       Вновь та электронная книжка, которую он вчера не дочитал, электронная сигарета и обжигающий напиток с сахаром. Вновь та же самая фиолетовая толстовка, треки в наушниках и учебники в портфеле.       Выключив за собой свет, тихо закрыл квартиру, два раза провернув ключ в замке.       Время подходило к девяти двадцати. Луна уже совсем скрылась, переставая выделяться на темно-синем небе, где не было ни одного светлого облака. Ветки деревьев теперь не выглядели так жутко, словно чьи-то черные и до безумия тонкие руки. Появились первые облака, окрашенные в светлый розовый цвет из-за рассветного солнца на горизонте. И птички тихо зачирикали. Специально снял наушники. Они перелетали с ветки на ветку, Антон даже успел разглядеть двух красных снегирей на заснеженных кустах.       Шастун вновь воткнул гарнитуру в уши, спрятанные под шапкой, и быстрее пошел на остановку, стараясь не поскользнуться в кроссовках. Даже шарф и шапка не спасали от утреннего мороза, который кусал щеки и нос, когда теплая ткань сползала с лица, а о перчатках парень и не вспомнил.       Антон семь минут просидел на скамейке, дожидаясь нужный автобус. Злой, промерзший и зевающий каждую минуту. Чем-то он походил на недовольного, заснеженного кота на улице. И только зайдя в теплый транспорт, перестал хмурить брови и прятать лицо в воротнике куртки. Звенящие монетки отдал кондуктору, получил билетик и переключил песню, глубоко задумавшись.       Взгляд зелёных глаз затуманился, а юное лицо помрачнело. Сейчас он казался старше своих лет. Только стиль одежды выдавал, что ему меньше двадцати пяти. И ни на что конкретное он не обращал внимание, не замечая многоэтажки, людей и цветные вывески.       Был ли он небрежен со своим секретом? Самым главным, сокровенным. Ему бы вновь следовало начать следить за собой, за своими действиями. Антон прекрасно понимал, как его выдает мимика. Яркая, понятная и легко читаемая каждому в школе. Это было наградой. Это было одновременно и проблемой. Не нужно родиться особенно проницательным, чтобы понять Антона Шастуна и его эмоцию сейчас – всё написано на его лице. Взгляд, улыбка, брови. И, конечно же, жесты. Каждый рядом с ним сразу улавливал плохое настроение парня. Об этом говорили лишенные грации движения, насупленность и рассеянный взгляд. А удивление и гнев были ещё более эмоциональны. Даже ругательства не нужно было употреблять, все и так ясно.       Не один раз в его снах он был разоблачён. А после жгучий стыд преследовал ещё несколько часов, иногда и дней. Ещё давно понял, что будет являться причиной насмешек, травли и издевательств, если в школе кто-нибудь узнает о его любви. Невинной, жаркой, запрещенной. А ещё хуже могло быть самому Арсению Сергеевичу.       Из-за одного школьника могли посыпаться мерзкие шуточки, обвинения. Всё могло дойти и до увольнения. От этой мысли сердце начиналось биться чаще. Антону нельзя терять контроль над собой. Даже если все уже и привыкли к их дружеским отношениям.       Но на душе становилось приятно, когда их взгляды пересекались и останавливались друг на друге. Не разрывал бы зрительный контакт с этими яркими голубыми глазами. Яркими, честными и самыми красивыми. Их можно сравнить с рассветным небом, летним морем и байкальским озером. Удивительный человек.       Шастун вспомнил об более ранних годах, когда они часто ссорились. Сейчас это даже звучало смешно, будто бы нелепая шутка. Или когда он практически ничего о нём не знал и впитывал любую информацию, словно губка. Ведь обычному школьнику недоступны знания о своем учителе. Поэтому он хранил те моменты, в которых черты характера Попова раскрывались. Антон понимал: сковывать свои действия – значит вновь вернуться в те времена. И делать этого не хотелось.       Стало ли ему хуже от того, что Дима узнал о его давней тайне? Определенно нет. Шастун был готов доверить свою собственную жизнь этому парню, как и Серёже. Но с Матвиенко всё сложнее. Традиционно советского воспитания родители выдолбили ему определённые ценности, изменить которые – невероятного труда задачка, что не по силам даже отличнику Позу.       И даже, казалось, камень, тянущий его на дно печалящих размышлений, спал с его шеи, как только друг обмолвился в том разговоре. – Извините, – чуть испуганно бросил Шаст, задев девушку плечом на тротуаре.       Школьник и не заметил, как вышел из теплого транспорта. Не заметил, как под его массивными кроссовками появился хрустящий снег. Выключив музыку, огляделся вокруг. Почти пришел. Вновь те две цветные многоэтажки. Парень уверенно перебежал дорогу и направился вперёд, расправив плечи. – Доброе утро, – поздоровался Попов, который выглядел бодро. Одетый, как обычно, в рваные джинсы, чуть с румянцем и ослепительной улыбкой. – Доброе. – Сегодня будет лёгкое. Повторение терминов, – объявил Арсений Сергеевич, когда парень повесил куртку на крючок в коридоре и снял обувь. – И всё? – в ответ Антон получил кивок. – Давай сразу с простого. Эпитет? – Средство выразительности, которое помогает автору... передать отношение к предмету, придает предмету красочность, живость. – Верно. Олицетворение. – Это литературный прием, который заключается в том, что неодушевленным предметам приписываются свойства одушевленных.

***

– Вы обещали рассказать о своём писательстве. – Тогда и ты что-нибудь расскажи. – Договорились. А конкретнее? – Про работу. – Я ведь говорил, вроде бы, – Антон вспомнил прошлый их разговор, когда он писал первый пробник. – Ты не ответил зачем, – прерывая Шастуна, он ловко перескочил с одной темы на другую, – что именно ты хочешь знать? – Про что пишете. Помню, что это стихи. – Верно. Разное, Шаст. Единственное, скажу, что не люблю стихи о природе. Их у меня нет. – Только стихи? – Нет. Был один рассказ. Небольшой. Всего лишь на сорок-пятьдесят страниц. Не помню уже. – А он про что? – Если кратко, то о дружбе. Единственное, что я хотел, так это передать атмосферу детства. Такую теплую, радостную. Но при этом знакомую почти для каждого. – Вау... Вы не публиковали её? – Нет, – Попов печально улыбнулся, делая глоток кофе. – Хотели? – Да. И пытался ведь. Не приняли, но понимаю почему. Сейчас я вижу в ней некоторые ошибки. – Покажете? – с надеждой и любопытством спросил Антон. – Я покажу тебе тетрадь и записи мельком. Но не содержание. Читать ты это не будешь. Уговор? – Конечно! – школьник поднял руки и встал из-за стола на кухне.       Они вновь прошли в гостиную. Попов прошел до белой тумбочки и вытащил толстую тетрадку. Сразу виднелось, что ей не менее пяти лет. Края уже потеряли свой черный цвет и загибались, а бумага чуть пожелтела. – Никакой лжи, – перед парнем он демонстративно перелестнул странички все странички. Слишком быстро, чтобы успеть прочитать какое-либо произведение, но внимательные глаза Антона успели выхватить знакомый почерк и парочку слов. – И это вы называете немного? – Это ведь не три стопки таких тетрадей, – Арс вновь вернул ее на место и направился к кухне, – ты так и не ответил, зачем ты работаешь. – Чтобы были деньги. Логично же. – Как я понял, содержишь ты себя сам, так ведь? – Практически да. – Ты же ещё школьник. – Уже совершеннолетний, чтобы работать. Деньги нужны всегда, Арсений Сергеевич. Как минимум, скоро Новый год. Надо помочь матери, купить подарки друзьям и после прожить январь, – нахмурившись ответил Антон, вновь понимая, какие усилия должен приложить для осуществления этого плана. – Собрался как-то грандиозно отмечать? – Я не отмечаю почти. Мать делает пару салатов, ну и всё. – А ёлка? Или гости? – Какая ещё ёлка, Арсений Сергеевич. Сижу до двух часов в телефоне, ем и спать. Никаких людей. Только мы с ней. – И не ездишь никуда? – Нет. А вы разве что-нибудь праздничное устраиваете? – Я с друзьями иногда, а иногда приезжаю к родителям в Омск. – Вы из Омска?! – Ты не знал? – с ухмылкой спросил учитель. – Нет. Всегда думал, что вы из Питера. – Удивлю тебя, но до работы преподавателем я учился на актёра, – Попов подмигнул парню. – Серьезно?! – Абсолютно. Только никому не рассказывай, пожалуйста. – Конечно. Я могила! – Верю-верю. А ещё у меня идея одна есть насчёт школьной поездки... – Вновь решили удивить. День открытий, честное слово.