Глава 21. Я обманут моей унылой, переменчивой, злой судьбой
3 апреля 2025 г., 21:24
Второй мир будто бы вымер.
За эти несколько дней Рафаэль увидел столько его уголков, поразивших своим шумом и масштабом, что твёрдо уверился: этот мир никогда не затихнет, всегда будут звучать либо людские голоса, либо странная техника, о которой ему рассказывали Марселин и Эйс. Второй мир не такой, как Дикие Земли, в нём куда больше переменных факторов и абсолютно нет ужасающей в своей стабильности жизни или правил, благодаря которым эту жизнь можно пытаться сохранить.
Второй мир, — его, Рафаэля мир, — застыл в тревожной секунде мнимых тишины и спокойствия, из-за которой его сердце успело ускориться до такой степени, что ему стало трудно дышать.
Он хотел верить, что всё получится. Сальваторы сумеют обмануть Ситри и выиграют время остальным сигридцам. Демоны не успеют восполнить силы. Чары королевы фей не ослабнут, а спящие не пробудятся. Твари будут падать, сражённые оружием сигридцев и землян, и у Рафаэля хватит сил, чтобы захватить их тени.
Фортинбрас не говорил об этом вслух, но Рафаэль точно знал: сальватор видит в этом опасность. Не проблему или риск, именно опасность. В Диких Землях им встречались люди, у которых были схожие проклятия — пару раз даже Третий помогал тем, кто, как и он, не мог нормально есть или спать. Но ни у кого не было проклятия, схожего с проклятием Рафаэля. Не существовало и магии, которая подчинила бы себе тени, особенно в таких количествах, которые он захватывал и поднимал против демонов два дня подряд. Рафаэль, конечно же, устал, но своего предела не достиг. Понадобится — захватит тени всех тварей, если сумеет до них дотянуться.
Это-то и волновало Фортинбраса сильнее всего. Рафаэлю всего тринадцать, — хотя ему самому, стоит признать, больше не казалось, что его время застыло, — так откуда в нём столько сил, чтобы подчинить себе проклятие и использовать его на пользу сигридцам?
Самого Рафаэля не то чтобы очень волновало. По крайней мере, не сильнее, чем одинокие твари, расползшиеся по ближайшим к месту проведения переговорам улицам.
С пожарной лестницы одного из жилых домов, — Эйс сказал, что эта странная ржавая конструкция так называется, — Рафаэль наблюдал за дюжиной тварей, бездумно ползавших внизу. Некоторые парили в небе, забирались в здания, выбивая окна или ломая своими телами стены, но ближе не подбирались. Ни к сигридцам, наблюдавших за ними с безопасного расстояния, ни к месту переговоров они не лезли. Парочка тварей заинтересовались тенями Рафаэля, затесавшихся в их ряды, но он быстро отозвал их. Твари, однако, не рванули следом, будто и вовсе не почуяли, что тени принадлежат врагу.
Интересно, как там переговоры?.. Рафаэль бы хотел присутствовать или хотя бы подобраться поближе, чтобы выведать, что именно обсуждают сальваторы и демоны, но не мог. Его тени рыскали вокруг, как охотничьи псы, выискивали слабых тварей и приглядывали за сильными, чтобы в случае чего сигридцы сразу же разобрались с ними. Вдалеке, через пару улиц от него, — через пару совершенно диковинных улиц, сплошь яркие цвета, камень, металл и стекло, все невиданных форм и размеров, — изредка вспыхивала магия кого-то из магов коалиции, чьих имён Рафаэль даже не знал. Ещё реже тени докладывали об укреплении барьеров кем-то другим, но о столкновении раньше времени — ни разу.
Было нечто неправильное в том, что Рафаэль, как и все остальные, просто ждал. Нельзя было провоцировать тварей раньше времени, нельзя было устранить потенциально самых опасных или хотя бы пытаться — любое действие могло привести к тому, что Ситри спустит всех тварей с поводка раньше, чем настанет подходящий для этого момент. У Рафаэля руки чесались разослать своих теней на лиги вокруг: чтобы они, пробравшись к тварям, помогли захватить их тени и посеяли панику среди своих. Фортинбрас не настолько глуп, чтобы отрицать, что это сыграло бы им на руку. Он бы, конечно, сильно отругал Рафаэля после, но его самого этого ничуть не беспокоило. Выговор от Фортинбраса вовсе не так страшен, хотя ещё пару месяцев назад, стоит признать, Рафаэль был бы в ужасе.
Впрочем, ещё пару месяцев назад он и не был Рафаэлем, всего лишь мальчишкой с тенями, чудом спасённым Третьим сальватором и всюду следовавшим за ним хвостиком. Прошлый Эйкен был бы в ужасе от количества демонов, рыскающих совсем рядом, но не нынешний Рафаэль.
Он спустился на пару лестничных пролётов, из любопытства заглядывая в окна пустых помещений. На секунду даже позволил себе задуматься, что за люди живут в таких странных местах и для чего им нужны те или иные предметы, но сразу же, как остановился на уровне третьего этажа, сосредоточился на раскинувшейся внизу улице.
Здесь вообще ничего не менялось. Демоны, слишком безмозглые, чтобы Рафаэль переживал, что те его заметят, рыскали повсюду, как одичавшие бездомные животные. Они пытались забраться в брошенные людьми машины, — ещё одно диковинное слово, Рафаэль гордился, что запомнил его, — через разбитые окна и выломанные двери зданий проникали внутрь, но, никого не обнаружив, выползали обратно на улицу. Некоторых особенно интересовали трупы.
Тел тут было достаточно. Рафаэль старался не смотреть на них, но то и дело видел то чью-то оторванную конечность, отброшенную тварями в сторону, то расплющенное чем-то тяжёлым тело, то огромные кровавые лужи, ручейками медленно стекавшие в трещины в земле. Рафаэль не спрашивал, как люди Второго мира отреагировали на нападение демонов, как пытались помочь раненым и как решили поступить с телами. В Диких Землях тела всегда сжигали, чтобы не дать демонам воспользоваться ими в своих целях. Во Втором мире явно были другие обычаи, но за эти дни никто ни разу не обмолвился о том, как люди должны поступить с мёртвыми.
Впрочем, времени у них явно не было.
Смотря за тем, как голодный ноктис потрошит чьё-то тело, лежащее в переулке рядом со зданием, где ждал Рафаэль, он решил после спросить об обычаях землян у Марселин. Даже если мир казался ему странным, это всё же его родина. Не та страна, где они сейчас находились, — Эйс показывал ему огромную карту мира и объяснял, где что находится, и не то чтобы Рафаэль многое запомнил, — и всё же — дом. Слишком шумный, яркий и огромный, но дом. Один Рафаэль уже потерял.
Когда ноктис оставил тело в покое и выбежал из переулка, влекомый то ли каким-то другим запахом, то ли далёким воем, что не смолкал ни на секунду, следом за ним устремился один из Волков. Не такой тощий и с целым брюхом, из которого не вываливались гнилые внутренности и не торчали сломанные рёбра, но такой же крупный и тёмный, что помогало ненадолго сливаться с другими тварями.
В голове набатом звучало предупреждение Фортинбраса, — «Не выдай себя раньше времени», — и Рафаэлю не то чтобы было плевать, чтобы ослушаться его. Но он не удержал улыбки, когда Волк кинулся на ноктиса и разодрал ему глотку, после чего тень того отделилась от уже мёртвого тела и скользнула в переулок, поднялась по пожарной лестнице и кольцом свернулась вокруг ног Рафаэля.
Пусть и немного, но ему стало легче.
Тени тех демонов, что он уже успел подчинить себе, постоянно были рядом. То прятались в его собственной тени, то забивались в тёмные углы и затихали, ожидая команды. Их недовольство и голод Рафаэль заглушил одной волей. В прошлом, когда он учился отделять чужие тени от тел, ему требовалась вся сосредоточенность и абсолютно пустое сознание, не захламлённое ни ожиданиями Фортинбраса, ни подбадриваниями Магнуса. Теперь же было намного легче — Рафаэль, никогда не считавший себя сильным, вдруг с поразительной ясностью понял, что не позволял себе быть таковым, ограничивался уверенностью, что ему никогда не достичь уровня старших и потому во всём нужно полагаться на них.
Никто, кроме него, не смог бы управлять тенями вот так. Никто, кроме демонов или вождя Дикой Охоты, но Рафаэль — не тёмное создание и не павший уранион, и оттого уникален и силён.
Однако больше, сколько бы безвольных тварей ни замечал внизу, он ничего не предпринимал. Слушал шёпот теней, возвращавшихся из разных уголков огромного города, то и дело устремлял взгляд в сторону пляжа, где проходили переговоры, будто мог разглядеть сальваторов с такого огромного расстояния, сквозь все эти многочисленные здания и странные деревья.
Вой тварей не смолкал, но в нём Рафаэль ничего не мог разобрать. Изредка тени приносили приказы старших демонов, — ждать команды Ситри, караулить сигридцев, пить кровь, если выпадает возможность, — но ничего серьёзного, что позволило бы ему нарушить данное Фортинбрасу обещание и кинуться в бой. Подходящий момент всё никак не наступал, и в конце концов Рафаэль понял, что начинает злиться.
Почему он просто не может натравить всех своих теней на демонов, чтобы, наконец, это всё закончилось?
Вой стал немного тише, но Рафаэль, со злостным усердием считая ноктисов, которые пробегали по улице, мчась в известном только им направлении, поначалу даже не заметил этого. Несколько Птиц, упорхнув с его лица, клюнули его по лбу и рукам, пытаясь привлечь внимание.
Рафаэль поднял голову к небу в тот же самый момент, когда синева разорвалась белым цветом.
Крик ужаса застыл в горле. В первые секунды он решил, что это бреши или результат использования Николасом магии, но затем странный разрыв разросся, и Рафаэль понял, что это раксов глаз.
Всё вокруг было заполнено глазами. Сотни и тысячи, они возникали буквально из пустоты, открывались в воздухе, на стенах знаний и земле, облепляли собой фонарные столбы, брошенные на дорогах машины и трубы на крышах зданий. Несколько глаз открылись прямо под пальцами Рафаэля, которыми он крепко сжимал проржавевшие перила пожарной лестницы. Он отпрянул, схватившись за висящий на поясе кинжал — единственное стоящее оружие, которое у него было, пусть даже обжигающее прикосновением. Мечей, созданный с помощью крови богов, было слишком мало, чтобы давать один Рафаэлю, да и он бы отказался от любого оружия, кроме меча Магнуса, но тот исчез в Башне.
Когда сталь сокрушителя распорола один глаз, открывшийся прямо в воздухе на уровне лица Рафаэля, ему показалось, что он услышал возглас удивления, причём со всех сторон сразу и внутри головы одновременно.
— Я так устала, дети мои…
Рафаэль, подняв тени, заставил их броситься на странные глаза, приказал рвать и уничтожать, но те открывались вновь и вновь, пока он пытался понять, откуда на самом деле доносится женский голос.
— Каждое мгновение я вижу рождение, жизнь и смерть миллиарда существ, о которых вы даже не подозреваете. Я вижу все судьбы и их ответвления, каждый новый путь и те, что навсегда остались позади. Я вижу всё, всегда и везде. Я устала. Это слишком тяжело, дети мои. Жить вечно и вечно наблюдать нескончаемый цикл насилия и боли, на который ты никак не можешь повлиять, тяжело. Я слишком устала, — сокрушённо повторила неизвестная, и сердце Рафаэля, к его ужасу, сжалось. Нечто, напоминающее скорбь, бесконечную и глубокую, охватило его, выбив воздух из лёгких. — Я хочу, чтобы всё сгинуло в хаосе. Он беспорядочен, непредсказуем. Я хочу наблюдать за ним, а не за вашими жизнями, которые вы тратите на ненависть к себе и себе подобным. Я хочу, чтобы всё сгинуло в хаосе!
Откуда-то из-за спины голос будто бы прозвучал чётче. Рафаэль обернулся одновременно со Львом, кинувшегося сквозь молочно-белые глаза к силуэту, что призраком расплывался за ними, будто за туманом. Полный ярости голос продолжал литься со всех сторон сразу, но половину слов Рафаэль не разобрал. Силуэт, явно принадлежащий женщине, исчез и появился на лестничный пролёт выше и перегнулся через перила, чтобы взглянуть на Рафаэля.
— …Один цикл завершается, за ним начинается новый. Созидание и разрушение идут рука об руку, из них рождаются знания, благодаря которым мы познаём самих себя. Это и есть высшая истина, доступная вам, смертным. То, что вы называете судьбой. Вы — лишь звёздная пыль и капли лунного света, блеклые тени и кривые отражения нас, величайших творцов всех миров. Ваша смерть ради нашего поиска истины — самое благородное дело из всех.
Рафаэля пробрал озноб. Белёсые глаза смотрели прямо на него — и глубже, чем в душу, смотрели прямо в его существо, скрытое за тенями, подавленными воспоминаниями и кровью иного, ещё чуждого ему мира. Женщина, — одна из уранионов, вставших на сторону демонов, отдалённой частью своего сознания понял Рафаэль, — улыбнулась, обнажив ряд острых железных зубов.
Она продолжала говорить, он видел, как двигались её губы, вдруг показавшиеся ему слишком красными, будто вымазанными в крови, но за гулом собственного сердца Рафаэль ничего не слышал. Сознание уплывало. Здания вокруг кровоточили и трескались, как сухие, полые кости. Тени метались, как обезумевшие, и лишь часть из них пытались броситься на уранионшу. Словно защищая Рафаэля, как и всегда, когда ему угрожала опасность.
— …То, что вы называете жизнью — отвратительное, жестокое существование, — как сквозь воду доносился до него голос уранионши, продолжавшей скалить зубы, — которое нужно прекратить, чтобы очистить ткань мироздания…
Рафаэль вдруг отчётливо представил, как на эти слова Фортинбрас поджимает губы, но более никак не меняется в лице, зато Пайпер сразу же начинает сыпать проклятиями и ругается так грязно, что кто-нибудь обязательно попытался бы закрыть ему уши. Их, конечно, здесь не было, — Фортинбрас на переговорах, а Пайпер должна быть в особняке Гилберта до определённого момента, — но Рафаэлю было достаточно представить, что они и впрямь рядом, чтобы пусть и с трудом, но перебороть слабость.
Здания всё ещё кровоточили и трескались, как и тысячи молочно-белых глаз открывались то тут, то там, и следили за его нетвёрдыми шагами. Но Рафаэль, крепко держась за ступеньки, поднимался выше, к уранионше. Убить её он не сможет, он это знал, да и вряд ли богиня явилась к нему по-настоящему. Но неужели она думала, что Рафаэль будет молча стоять и слушать, как она рассуждает о людских жизнях и называет их никчёмными созданиями?
Рафаэль, может, и не крутой сальватор или рыцарь, но благодаря теням он сильнее многих.
Его тени бросились врассыпную сразу же, как он ступил на площадку, а уранионша наклонилась к нему, будто хотела любезно протянуть руку и помочь встать на ноги. Птицы, Змеи, несколько Мышей и даже Пауков, все те, кто был слишком мал, чтобы представлять серьёзную угрозу для уранионши, накинулись на тысячи внимательных глаз. Те не то что не успели исчезнуть, даже моргнуть — тени принялись терзать их, словно яростные хищники.
Рафаэль вскинул кинжал и разом рассёк несколько глаз, открывшихся в пространстве между ним и уранионшей, и вместе с несколькими тенями бросился на неё.
Она не вскрикнула, даже не пошатнулась, и из горла, по которому успел полоснуть Рафаэль, не брызнула золотистая кровь. Уранионша только удивлённо выдохнула, будто он её неприятно удивил, и лёгким движением толкнула в сторону.
— Интересный ты человек, Рафаэль Гарсиа.
Парочка теней, которые точно не принадлежали ему, выскользнули из-за спины уранионши и сцепились с его собственными. Она же, жёстко улыбнувшись, лёгким движением подтолкнула его к краю площадки, заставив поясницей упереться в перила. Быстрее, чем он бы успел снова поднять кинжал, уранионша схватила его за запястья и крепко сжала.
— В каждом ответвлении твоей судьбы я вижу нечто невероятное, что сильно отличает тебя от других, — прошептала она, приблизившись практически вплотную. При такой близости Рафаэль ощущал холод, исходящий от её кожи, и густой запах крови. — Люди — насекомые, но ты — интересное насекомое.
— Здорово, — кое-как прохрипел Рафаэль из-за боли — ледяные пальцы так крепко сжимали его запястья, что, казалось, ещё немного, и треснут кости. Ему требовались огромные усилия, чтобы не выпустить кинжал из ладони, кожу которой разъедало, будто кислотой. Если оружие упадёт, тени не смогут принести его обратно: как часть его самого, проклятого хаосом, они не могли касаться сокрушителя.
— Я бы тебя оставила, чтобы ты меня развлекал, — между тем продолжила уранионша с улыбкой, ставшей ещё шире. — Такой огромный потенциал, запертый в смертном теле… Не желаешь ли ты сделать его вечным, Рафаэль Гарсиа? Навсегда сохранить дарованный тебе хаос…
Рафаэль, наконец, плюнул ей в лицо.
Видят элементали, это самое глупое, что он когда-либо совершал, но он не сумел удержаться.
Боль от того, как глубоко рукоятка сокрушителя прорезала его ладонь, не шла ни в какое сравнение со страхом, охватившем его тело. Рафаэль сглотнул, раздирая пересохшее горло, и приготовился к удару, которого не последовало.
Отпустив его, уранионша отшатнулась. Не в страхе или отвращении, а из-за чего-то более глубокого и болезненного, к чему Рафаэль не был причастен. Все глаза, до которых ещё не успели добраться его тени, исчезли. Уранионша истошно закричала в тот же самый момент, когда улицы наполнились яростным воем тварей. Не таким, как раньше, куда более стройным, множащимся гулким эхом, который говорил только одно: Ситри спустила всех демонов с поводка.
Уранионша перед ним исчезла, как и исчезли наблюдавшие за ним и его тенями глаза. Рафаэль судорожно выдохнул и прижал искалеченную ладонь к груди. Поэтому Фортинбрас и не хотел давать ему сокрушитель: воспользоваться им Рафаэль бы смог только в крайнем случае, да и то заплатил бы за это жуткой раной. И всё же это лучше, чем если бы он был вооружён обычным кинжалом, который никак бы не навредил богам.
Пусть Рафаэль не смог ранить уранионшу, он хотя бы попытался. Для того, чтобы управлять тенями, ему необязательно иметь две здоровые руки. А как найдёт кого-нибудь из магов, мигом вернётся в строй.
Вновь выдохнув, Рафаэль с трудом подавил пробравшую его дрожь и кинулся вниз по лестнице, чтобы последовать за спешащими к одному месту тварями.
***
У Рокси был чёткий план: не лезть вперёд Себастьяна и Алекса, не перечить старшим искателям и делать всё, что ей прикажут. Но всё пошло наперекосяк, когда в зале Истины, — опять, чёрт бы всех побрал! — появилась женщина, которую никто раньше не видел. У неё были молочно-белые глаза, похожие на те, что вдруг появились буквально всюду, и железные зубы, которые она скалила в улыбке, пока её голос, полный извращённого удовольствия, эхом отражался от стен и потолков, проникая в каждый уголок зала Истины. Рокси предположила, что Катон Беспощадный, лидер Дикой Охоты, вновь разрушил все барьеры, защищавшие зал, благодаря чему эта женщина попала сюда. Но после, когда один из магов попытался на неё напасть, стало ясно, что женщина не более чем призрак. Ни оружие, ни магия не причинили ей вреда. Она исчезла с болезненным криком, после которого все до единого глаза, наблюдавшие за собравшимися с зале Истины, закрылись. Рокси успела облегчённо выдохнуть, пусть и понимала, что ничего хорошего в появлении женщины нет. Но потом зал наполнился воем и криками, пробравшими до костей. Люди так не кричат, даже когда им больно до невозможности. Так кричат раненые и разъярённые чудовища, вдруг осознавшие, кто причиняет им боль. Впрочем, осталось ли сознание у этих чудовищ, Рокси сомневалась. Кричали раненые, коих в зале Истины была тьма. Кричали не все, и всё же их было достаточно, чтобы зародить панику. С высоты второго этажа Рокси видела, как конечности сигридцев, раненных демонами, ломались, гнулись под неестественными углами, удлинялись и чернели; как они бросались и впивались в шеи тех, кто ближе всего, острыми как сталь зубами. Это уже не люди — это чудовища, отравленные ядовитой кровью тёмных созданий. Первым это осознал кто-то из эльфов, снёсший голову чудовищу, на котором за слоями грязи и ало-чёрно крови ещё виднелись доспехи рыцарей. Голова покатилась по полу, клацая зубами, но этого будто бы никто и не заметил. Те, у кого было оружие, пытались оттеснить восставших от беззащитных раненых. Искатели и рыцари, не имевшие сокрушителей, бессмысленно кололи и резали изуродованные тела чудовищ, пытаясь выиграть время. Вампиры остервенело бросались на врагов и рвали плоть. Чёрная кровь фонтаном хлестала то тут, то там — Рокси в ужасе наблюдала, как те, чьи лица она изредка видела в зале Истины, в конце концов падали, стоило сокрушителям снести их головы или пронзить сердца. «Это. Не. Люди, — твердило её сознание между ударами сердца. — Не люди. Чудовища». С ними так же, как с теми несчастными, которые контактировали с полными хаоса реликвиями. Рокси была готова побиться об заклад, что некоторые пострадавшие, пережившие то нападение, прямо сейчас обращались в чудовищ. Она побежала обратно в лазарет, наплевав на требование Себастьяна, из-за которого она и вышла из крыла, где располагались комнаты искателей. Рокси неслась обратно под утробное рычание чудовищ, ещё минуты назад бывших людьми, и до боли сжимала рукоятку пистолета, которое уверенным и быстрым движением вытащила из кобуры. Огнестрельное оружие не убьёт демонов, но хотя бы задержит, пока не подоспеет кто-нибудь с сокрушителем. Себастьян настоял, чтобы даже в зале Истины Рокси носила оружие, и сейчас она как никогда была готова расцеловать его за упрямство. Чтобы добраться до лазарета, ей нужно было обогнуть зал, в котором всё началось, и подняться по другой лестнице. Рокси почти удалось прошмыгнуть за спинами нескольких рыцарей, оттеснивших тварей в центр, как кто-то схватил её за волосы. Заорав от испуга, неожиданности и боли одновременно, Рокси отвела руку с пистолетом назад, вслепую упёрла его во что-то склизкое и выстрелила. В спину и затылок ударил рёв и гнилостное дыхание. Когтистая лапа царапнула по плечу, тварь попыталась утащить её за собой. Отбиваясь и вопя, Рокси вновь выстрелила, на этот раз прямо в центр деформированной головы, истекавшей чёрной кровью и гнилью. Тварь пошатнулась, но не отпустила её. Рокси выстрелила ещё раз — одновременно с тем, как голову чудовища пронзила стрела. Кровь брызнула на неё и попала в рот. Она начала отплёвываться, а когда заметила ещё одно чудовище, прорвавшееся через ряды рыцарей, снова вскинула пистолет и выстрелила. Папа бы ей точно гордился. Никого она, однако, не убила. Лишь стреляла, кое-как успевая замечать стремительные движения чудовища. Оно рухнуло замертво, когда кто-то из рыцарей разрубил его тело пополам. Рокси выдохнуть не успела — третье чудовище кинулось к ней, прижавшейся спиной к стене, и царапнуло когтями по щеке. Она подняла пистолет, криво прижала его к челюсти чудовища и выстрелила. Из уродливого выпуклого лба, укрытого костяными наростами, выскользнуло острие кинжала и едва не царапнуло ей по носу. Тварь рухнула, когда кто-то выдернул оружие из его головы, и Рокси вскрикнула, узнав перепачканное чужой кровью лицо Энцелада Эрнандеса. — Неплохой выстрел. Она испуганно вжала голову в плечи, когда он одной рукой стряхнул кровь чудовища с кинжала, а другой — провёл по своей правой скуле, где чётко отпечатался след от пули, прорезавшей кожу. Энцелад Эрнандес, рыцарь короля Гилберта, судя по всему, дважды спас Рокси, а она чуть не подстрелила его. Какой позор… Рокси ещё ниже опустила голову и лишь секундой позже поняла, как это глупо и неуместно. Но когда она выпрямилась, заметила, что практически все чудовища, поднявшиеся в этом зале, уже мертвы. Сколько времени успело пройти? Пару минут? Мгновений? Рокси будто выпала из пространства. Голова гудела, попавшая в рот кровь вызывала тошноту, а строгий взгляд Энцелада Эрнандеса пробирал до костей. Рокси понятия не имела, как с ним разговаривать, да и имела ли она на это право. К счастью, выяснять не пришлось. Услышав голос Себастьяна, Рокси вскинула голову и уставилась на него, едва не перевалившегося через перила второго этажа. — Я цела и невредима! — ответила она прежде, чем он успел бы вновь начать кричать. — Какого же хрена! Он оказался рядом с ней даже быстрее, чем она ожидала, и начал торопливо осматривать исцарапанные плечо и щёку. Рокси прикрыла глаза, поражаясь тому, как ещё способна игнорировать боль. — Что это было? — спросил Себастьян ледяным тоном, явно обращаясь к Энцеладу. В его прикосновениях, напротив, таились нежность и забота, а во взгляде — испуг, от которого у Рокси защемило сердце. — Понятия не имею, — раздражённо ответил Энцелад, не слишком старательно утирая лицо от крови. Рокси показалось, что, не считая этого чёрного слоя, он слишком бледен, а потом вспомнила подслушанный разговор двух целительниц, которые сразу же, как Энцелад появился в зале Истины, выяснили, что он был тяжело ранен и может стоять только благодаря магии кого-то из сальваторов, из-за чего король Гилберт и отправил его сюда. — Диего сказал, что все барьеры целы. — Значит, они заранее это спланировали? Как с реликвиями. — Может быть. Удивлён, что их оказалось так мало и они были такими слабаками. Рокси нервно рассмеялась, услышав это, но под строгим взглядом рыцаря мгновенно умолкла. — Что в лазарете? — Пятеро обратились, — отчитался Себастьян, продолжая осматривать лицо Рокси. — Убить смогли всех, но перед этим они перегрызли глотки двум младшим искателям и сломали руку Зену. — Он ещё может держать меч? — Может. — Тогда пусть не оставляет свой пост, я отправлю к нему ещё… По залу разнёсся крик. Полный не боли, как у женщины, явившейся недавно подобно призраку, а ужаса. У Рокси мигом заледенела вся кровь. Практически сжавшись в объятиях Себастьяна, тёплых и крепких, она вместе с ним уставилась в сторону распахнутых дверей одного из залов собраний. Возле порога лежало несколько тел, явно принадлежавших чудовищам. Никто не решался подойти к ним и оттащить в сторону, к другим трупам, уже ограждёнными кем-то из магов. Рыцари, оказавшиеся ближе всего, в таком же ужасе, какой звучал в криках, смотрели на ведьму мёртвых, вцепившуюся себе в волосы, привалившуюся к одной из дверей и медленно сползающую вниз. Рокси о ней слышала разное. Большинство искателей шептались, что она не одарена в плане магии или физической силы, но имеет огромное влияние на Третьего. Говорили, что ей достаточно просто посмотреть на него, чтобы заставить замолчать или изменить решение, и что она неведомым образом узнаёт чужие секреты быстрее и лучше самых способных шпионов. Говорили и об её грубости, и об умении несколькими словами наслать проклятие на всю семью и целый род, и всё из-за того, что кто-то позволил себе бросить в её сторону настороженный взгляд. Рокси же, обычно умело собиравшая всевозможные слухи, ничего о ведьме мёртвых, кроме её имени и того факта, что Энцелад Эрнандес, кажется, запал на неё, не узнала. Разве что теперь понимала, почему некоторые её не то что сторонились, по-настоящему боялись. Обычно равнодушная, сейчас она едва не билась в истерике, царапала себе лицо и голову и вопила то на сигридском, то на кэргорском — последний язык Рокси худо-бедно могла различить. Выругавшись, Энцелад бросился к ведьме мёртвых. — Безумие какое-то, — растерянно выдохнула Рокси, с силой вцепившись в свитер Себастьяна. — Идём отсюда. — Но… — Не спорь. Идём. Рокси и не собиралась спорить. Она пообещала, что будет слушаться старших братьев и не лезть на рожон. Но то было в ещё относительно безопасном зале Истины, где сохранялось ощущение правильности и понимание того, что происходит. Теперь же Рокси совсем ничего не понимала, а зал Истины, наконец, перестал казаться неприступным и безопасным. Как хаос, — а это точно был хаос, только идиот бы не понял, — сумел взять под контроль стольких раненых? Что это за проклятие такое? Кто из демонов стоит за ним? И что это была за женщина-призрак, и глаза, и голос… Рокси же не одна его слышала? О судьбе, истине и единственном возможном предназначении людей. Деталей происходящего прямо сейчас, в сущности, она не знала. Рокси была всего лишь младшей искательницей, и если бы не король Гилберт, вместе со многими другими так бы и не узнала, что сальваторы согласились на переговоры с демонами. Именно он рассказал обо всём ещё до рассвета, объяснив столько, сколько мог, и неизменно повторял: им нужно довериться сальваторам. Не то чтобы раньше Рокси им сильно верила или наоборот, но… Для неё они всегда были какими-то мифическими фигурами, и Первая не обрела более-менее человеческие черты даже после того, как Алекс вытащил её из озера в далёком декабре, а Себастьян танцевал с ней на празднестве у эльфов в честь коронации Джулиана. Сальваторы всегда были где-то далеко, решали проблемы, в тонкости которых Рокси не могла быть посвящена, и не слишком успешно пытались защитить коалицию. Вечно что-нибудь шло не так, но Рокси не винила их. Теперь, после странного приступа безумия и ярости, вызванного хаосом, она ясно понимала, что сальваторы именно пытаются защитить коалицию. Может, они и знают больше младших искателей вроде неё, и всё же этого, судя по всему, недостаточно, чтобы избавиться от демонов. Есть ещё что-то, непонятное простым смертным. Хаос, глаза и голос, призрак и чудовища, минуты назад бывшие простыми людьми. «…Ваша смерть ради нашего поиска истины — самое благородное дело из всех». Так, кажется, сказал неожиданно раздавшийся голос? Выходит, этому пытаются помешать сальваторы?.. Рокси плелась на Себастьяном, не отпускавшим её руку, — словно она маленький ребёнок, который потеряется, стоит лишь на секунду отвлечься, — и всё думала, как так вышло, что всего четыре человека пытаются остановить демонов, которые так долго мучили сигридцев. Ладно, три человека и один демон, но о Втором Рокси вообще никогда не думала, опять же, предпочитая, чтобы все проблемы сальваторов касались только их, а она решала то, с чем точно сможет справиться. Сейчас она и не знала, что бы это могло быть. Помощь раненым? Выполнение поручений старших искателей или других членов коалиции? Что она, человек, у которого даже не было достойного оружия, могла сделать? Неужели только ждать очередной атаки? Впервые за всю жизнь Рокси ощутила себя не то что бесполезной — маленькой, незначительной, о которую даже взгляд не зацепится, а если это и случится, то её образ выветрится из памяти буквально через секунду. Рокси — никто, все шестнадцать лет считавшая, что всё же является кем-то, а на деле оказалась самым обычным человеком, который не мог бороться с нечеловеческим, лишь ждать спасения и верить, что с происходящим кошмаром справиться кто-то другой.***
Эйсу строго-настрого запретили куда-то соваться одному. Даже не запретили — приказали, будто он был солдатом, обязанным подчиняться приказам командования. О том, что сальваторы сейчас и впрямь командовали силами коалиции, — или, по крайней мере, пытались, — Эйс старался не думать, чтобы совсем уж не запаниковать. Ему хватало переживаний за Пайпер и всех остальных. Если бы кто-нибудь из старших членов коалиции, кто точно имел больше опыта, приказал ему что-то делать, Эйс бы как безумный огрызнулся и потребовал не указывать ему, потому что он, чёрт возьми, должен защищать свою сестру, пока она старается защитить остальных. Это было бы абсолютным безумием и нарушением всевозможных правил, но, Эйс был уверен, именно так он бы и поступил. Он себе поклялся. Ещё давным-давно, когда тренировался с Энцеладом, Дионой и Артуром, а дядя Джон был жив. Когда они не знали, где Пайпер и что с ней. Когда Эйс, вдруг открывший в себе магию, убедил себя, что больше не имеет права быть слабым. Защита раненых и помощь в зале Истины уж точно были не для слабаков. Эйс это, конечно, знал. И всё равно позволял себе ворчать, когда от него что-то требовали или когда Энцелад напоминал, чтобы Эйс прекращал выпрашивать подробности у магов, которые поддерживали связь с другими, оказавшихся на улицах. Он бы мог попытаться и сам использовать магию, чтобы быстро метнуться туда-обратно, но не хотел рисковать и искажать барьеры, защищавшие зал Истины. Мог бы попытаться договориться с драу, сновавшими повсюду, если бы те вдруг соизволили показаться. Эйс никого, даже Егеря или Салем, не то что найти, просто почувствовать не мог. Пайпер хотела, чтобы он, защищённый магией, отсиделся в стороне и ни в коем случае не пытался вступить в бой. Максимум, на который она была согласна, это чтобы Эйс сбежал через портал, если вдруг всё станет совсем плохо и другого выбора не останется. Он отказался — если уж она рискует своей жизнью, то и он тоже. Эйс ни в коем случае не смел сравнивать себя с сальваторами или тем же Стефаном, обладавшим колоссальным запасом магии. Но он знал, что, если выбора не останется, он вступит в бой. Не сбежит и не спрячется за барьерами, а создаст настоящий меч и будет сражаться. Когда из-за хаоса раненые начали обращаться в чудовищ, Эйс именно это и сделал. Он убил четырёх, — кого рассёк наспех созданным мечом, кого спалил магией, — после чего его вывернуло прямо рядом с последним трупом. Никто и не обратил на него внимания. Эйс, весь практически сжавшийся, едва способный удержать меч в дрожащих руках, привалился к ближайшей стене и, крепко зажмурившись, мысленно давал себе подзатыльники и приказывал не трусить. Нельзя показывать слабость и идти на попятную, когда он так упорно доказывал Пайпер, что может сражаться и защищать других. Нельзя отступать, зная, что в таком случае кому-то придётся взять на себя ответственность за его жизнь. Пусть Эйс не самый умелый маг, у него хотя бы есть магия — уж как-нибудь придумает, как использовать её, в крайнем случае так испугается и впадёт в истерику, что магия сама отзовётся на его эмоции. А кто-то сражается только с помощью простого оружия, не созданного с помощью крови богов и не усиленное хотя бы сигилами. Разве мог Эйс позволить этим людям позаботиться о нём? Дядя Джон, конечно, сделал бы всё возможное, чтобы оградить его от происходящего. Пайпер тоже попыталась, но Эйс оказался упрямее. Он не стыдился признать, что ошибся, если такое случалось, но не смог бы смотреть сестре в глаза, если бы отказался от своих слов и забился в безопасный угол. Эйс тряхнул рукой, чтобы меч из янтарного света магии исчез, и крепко сжал кулаки и челюсть. Несколько минут слабости — или больше, он и не знал точно — вовсе не так страшны, если быть совсем уж откровенным. Лучше немного побояться, но в конце концов взять себя в руки, чем окончательно расклеиться. Эйс с этим справится. А о том, что ему пришлось убить четырёх чудовищ, ещё недавно бывших людьми, он подумает потом. Может, вообще никогда. Или всегда — будет думать об этом постоянно, пока их лица, черты которых он и не рассмотрел толком, не сплавятся в одно уродливое… Эйс до крови прикусил щёку изнутри, заставляя себя отвлечься на что-нибудь другое. Где бы помочь?.. В целительстве он далеко не так силён, хотя Марселин его нахваливала — Эйс ещё на занятиях понял, что она подбадривала и его, и себя, чтобы ненадолго отвлечься от сомнуса Стефана. В чарах и барьерах он тоже не особо отличился, хотя создавать оружие из магии у него получалось довольно хорошо. В основном клинки, управляться с которыми ему ещё учиться и учиться. Сионий не успел его натренировать поддерживать сразу несколько форм, так что создать оружие для других людей, чтобы в случае чего они могли защитить себя, и подпитывать их магией он бы не смог. Наследником Лерайе он тоже больше не был, и впервые за очень долгое время Эйс об этом жалел. Может, если бы у него была хотя бы капля Силы, он бы был полезнее. Или храбрее. Эйс, оказывается, всё это время обманывал и себя, и Пайпер, да и вообще всех вокруг, убеждая, что он достаточно силён, чтобы быть полезнее. Потребовалось целых четыре отнятых им жизни, — хотя как в данном случае можно говорить «целых»? — чтобы он это понял. И всё же он выпрямился, готовый в случае чего вновь использовать магию. Неважно, как именно. Сделает, как скажут или как инстинкт самосохранения подскажет. Мыслями Эйс попытался сфокусироваться на одном — «Просто делай, сражайся, прикрывай, помогай, обдумывать будешь потом», — как раздался чей-то вопль. Потребовалось несколько секунд, чтобы узнать голос Клаудии. Эйс никогда не слышал, чтобы она кричала, и потому сначала растерялся. Мгновениями позже, найдя её, наконец, среди толпы, он побежал к ней, как и подсказал инстинкт, но не самосохранения. Был бы он умнее, может, решил бы, что от Клаудии наоборот нужно держаться подальше, — мало ли кого она услышит рядом с ним? — но могло оказаться, что ей нужна была помощь. Не то чтобы Клаудии обычно требовалась чья-то помощь. Что-то подсказывало Эйсу, что она бы любого демона одолела колкими замечаниями и оскорблениями, если бы ей только предоставили возможность. Но сейчас ей определённо требовалась помощь. Эйс подскочил к Клаудии одновременно с Энцеладом, открывавшим и закрывавшим рот, явно не понимающим, что происходит и что нужно делать. Эйс и сам ничего не понимал. Клаудия, привалившись к распахнутой двери, сползла на пол и вцепилась себе в голову. Резко выдохнув, Эйс попытался перехватить её ладони, но она ещё громче закричала и метнулась в сторону, слепо ударив замершего рядом Энцелада по ногам. — Ты что-нибудь чувствуешь? — прошипел он Эйсу, оглянувшись через плечо, и тут же рявкнул: — Чего уставились? Помогайте раненым! Эйс от его тона сам едва не подскочил на ноги и не побежал исполнять приказ, мгновенно забыв о том, что Энцелад больше не командовал рыцарями и подчинялся только Гилберту. Но потом Энцелад метнул на него убийственный взгляд, и Эйс, сглотнув, слегка повысил голос, чтобы его можно было расслышать сквозь крики Клаудии: — Не знаю… — Ты маг или просто притворяешься? — А я тебе что, по щелчку пальцев должен понять, что с ней происходит? Я маг, но далеко не такой сильный! Вроде бы всё с ней нормально… — Замолчите! — ещё громче заорала Клаудия, приложившись затылком об стену. Эйс вскинул руку, надеясь магией создать хотя бы небольшую преграду между её головой и стеной. Энцелад опустился рядом и несколько раз щёлкнул перед лицом Клаудии пальцами. Никакой реакции. — Может, мёртвые опять орут? — предположил Эйс, подползя поближе. Несмотря на то, что вокруг них лежали тела мёртвых чудовищ и сновали члены коалиции, помогавшие раненым или оттаскивающие трупы, чтобы избавиться от них, Эйс представил, будто их всего трое и никто не может помешать ни перекрикиваниями, ни косыми взглядами, которые он ощущал затылком. — Конечно же, это мёртвые, — огрызнулся Энцелад, — кто ещё? Тут у каждого по десятку мёртвых, не меньше, у кого-то и сотни. Но раньше же она… Реагировала иначе? — Umbare вообще заманили её в воду, вдруг опять что-то такое? Клаудия завыла, по её щекам побежали слёзы. Стеклянные глаза метались, с чёрных губ, уже искусанных в кровь, срывались судорожные хрипы и бормотание, в котором Эйс ничего не мог разобрать. Он придвинулся немного ближе, попытался мягко взять Клаудию за руку, боясь, что она в панике может расцарапать себе лицо или что похуже, но она снова отбилась и что-то забормотала. — Мёртвые, — выдохнул Энцелад, потрепав её по плечу. Поначалу Эйс не понял, почему это выглядело так неловко и несмело, а потом заметил, как потемнели серые глаза Энцелада, которые он не отрывал от бледного, будто вмиг осунувшегося лица Клаудии. Господи, да он за неё волновался. Не как за Гилберта, Диону или Эйса, и это осознание на секунду заставило его улыбнуться, но потом он хлопнул себе по щеке, ругая за то, что отвлёкся, и уточнил: — Ну, мы же уже выяснили, что это мёртвые, да?.. — Нет, ты не понял, — тихо продолжил Энцелад, внимательно следя за тем, как Клаудия, всё ещё шепчущая что-то, мотала головой и тянула себя за волосы. — Она говорит о мёртвых. На кэргорском. Просит… отпустить? — Чего? — Мёртвые, — выдавила Клаудия на сигридском языке, который Эйс, в отличие от кэргорского, понимал благодаря чарам. Он сразу же навострил уши и придвинулся немного ближе, и его сердце тревожно замерло, когда Клаудия, уставившись в одну точку, позволила Эйсу взять её за руку и сжать ладонь. — Не надо, не надо… — Мёртвые? — не понял он, делая так, как его учил Сионий: позволяя магии по крупице проникнуть в тело Клаудии, чтобы привести её в чувство. Эйс точно не знал, сработает ли, ведь это не Время и не Сила, но надеялся, что он сможет немного помочь. — Что с ними? — Бунтуют, — отрывисто выдохнула Клаудия и привалилась к плечу Энцелада, зажмурившись, позволив ему мягко провести ладонью по её голове, будто в утешении. — Их так много… Они бунтуют, не хотят, пытаются избежать хватки, они… Клаудия стиснула зубы, будто от боли, и выдернула руку из ладоней Эйса. Несколько янтарных искр осыпались с его пальцев, нити, которыми он связал их руки, безжалостно разорвались. Клаудия прижала руки к груди и низко опустила голову, словно хотела сжаться в комочек и стать меньше. — Я не могу… — проскулила Клаудия, как безумная начавшая царапать себе лицо и виски и будто не чувствовавшая, как Эйс попытался обнять её, чтобы успокоить, а Энцелад — гладил по спине. — Их слишком много, я не… Я не могу, я их слышу, а он… Так нельзя! Он нарушает законы жизни и смерти, я слышу! Прекрати, стой! — завопила она во всё горло, вскинув голову и уставившись на кого-то впереди. Двое вампиров, ухвативших ближайшее к ним чудовище за конечности, изумлённо уставились на неё в ответ. Однако Клаудия смотрела не на них. Эйс проследил за её взглядом, быстро оглядел всех, кто оказался рядом, и с ужасом понял — она не смотрит на тех, кто находится в зале Истины. Клаудия будто видела нечто иное, слышала это, разговаривала, спорила. Но здесь никого, кроме членов коалиции, не было. — Хватит! — снова завопила она, дёрнувшись всем телом, будто хотела броситься на невидимого врага. Энцелад перехватил её и крепко обнял, стиснув зубы, когда Клаудия ударила его по лицу. — Они не смогут, не ответят! Так нельзя! Мерула их не отпустит! Эйса прошиб холодный пот. При чём тут сигридская богиня смерти и одна из уранионш, которая отказалась вставать на чью-либо сторону в этой войне?
