Наши звёзды не погаснут

(После низвержения Цзинь Гуанъяо)        — Лань Сичэнь, что за бред? Какое ещё уединение? — с этими словами Цзян Ваньинь распахнул двери ханьши, и сидящий за столом Первый Нефрит вздрогнул, с изумлением уставившись на вошедшего.        Вернее сказать — не вошедшего, а ворвавшегося, подобно фиолетовому вихрю, вмиг расколовшему тишину. Глава Цзян так злился, что совершенно не заботился о правилах приличия. Прибыв в Облачные Глубины незадолго до отбоя, он потребовал проводить его к главе, несмотря на поздний час, а оказавшись у искомых покоев, так мрачно взглянул на двоих сопровождающих, что те поспешно убрались прочь. Увидев же Лань Сичэня, он ужаснулся тому, как тот осунулся и словно бы потускнел. В комнате не наблюдалось ни книг, ни приборов для рисования, ни чая, ни даже благовоний — только безликая пустота. Цзян Чэн закрыл за собой двери и шагнул ближе, на что хозяин не отреагировал, продолжая сидеть и смотреть на него. Наконец прозвучал тихий голос:        — Приветствую главу ордена Цзян. Что Вам угодно?        Цзян Чэн без приглашения присел напротив.        — Мне угодно получить объяснения. До меня дошли слухи, что после недавних событий Вы решили уйти в затвор. Но Вы… ты прежде не казался человеком, способным фактически забросить все дела и удалиться от мира.        — Жизнь порой совершает нежданные повороты, — вздохнул Лань Сичэнь. — Сейчас я не вижу иного способа хоть немного примириться с собой и искупить вину. Я… я размышлял о самоубийстве, но не могу так жестоко поступить со своими близкими. Также я думал о том, чтобы покинуть орден и жить сам по себе, но боюсь, в столь полном одиночестве я… могу совершить непоправимое. Поэтому я остаюсь здесь, но вести прежнюю жизнь не могу. Во всяком случае, пока.        — Какое… нахрен… самоубийство? — глава Цзян так сжал пальцами край столешницы, что та затрещала. — С ума сошёл?        — Вы сами знаете, что бывают вещи, с которыми слишком тяжело смириться, — Лань Сичэнь упорно сохранял дистанцию и отстранённость. — И среди всех бед наиболее невыносимы те, причиной которых стал ты сам. Даже если вина косвенна.        — Прекрасно знаю! — прошипел Цзян Чэн. — Но почему… Ты же всегда поддерживал других, и сам всегда оставался сильным, почему сейчас сломался? Неужели… ты так сильно его любил?!        — Кого? — в ореховых глазах мелькнуло недоумение.        — Этого… Цзинь Гуанъяо!        Лань Сичэнь холодно ответил:        — Если речь о романтических чувствах, то глава Цзян ошибается. Я относился к А-Яо как к настоящему брату, хотел позаботиться о нём. А в итоге…        — Так… между вами ничего не было? — Цзян Чэн не мог не верить его словам, но озарившая всё внутри нежданная радость лишала способности трезво мыслить и действовать.        — Разумеется.        — А Не Минцзюэ? Вы с ним… Скажи честно, после того, как мы разошлись, ты спал с ним? — он смутно осознавал, что несёт чушь и переходит все границы, но в душе поднялась такая буря, что остановиться было невозможно.        Лицо главы Лань потемнело от гнева, а голос сорвался едва ли не на крик:        — Нет! У меня ни с кем ничего не было, потому что я всегда любил тебя! Ты доволен, Ваньинь? Тебе достаточно объяснений?        Потеряв дар речи, Цзян Чэн застыл, неотрывно глядя на собеседника. Такого он никак не ожидал. Он не раз хотел поговорить, а в храме с большим трудом сдержался, чтобы не подойти, и остановило его лишь очевидное безразличие Лань Сичэня. Тот все эти годы вёл себя так, будто они чужие друг другу люди, направив своё внимание на других, а с новым главой ордена Цзинь и вовсе носился как с драгоценностью. Но, если задуматься… Разве не Цзян Ваньинь первым так решил, разве не сказал ему жить своей жизнью? Разве не поступал соответствующе, последние тринадцать лет не проявляя внешне никакого интереса? Будто бы подсознательно ожидал, что другой сделает шаг навстречу, сломает стену, покажет, что нуждается в нём. Но разве он сам когда-нибудь выражал нормально свои чувства? Как ни посмотри, он умел только отталкивать.        С этим надо было что-то делать. Он уже понял, что совершил огромную ошибку, и что если сейчас промолчит и не попробует исправить её, то никогда не простит себя. Хотя открываться было чудовищно трудно, но он впервые за много лет искренне испытал такое желание. Губы его шевельнулись, и с них сорвалось тихое:        — Я тоже всегда тебя любил. И… до сих пор люблю.        — Я почти забыл тебя, — проговорил Лань Сичэнь, опустив взгляд. — Ты сам сказал, так будет лучше.        — «Почти» — не значит «совсем», — Цзян Чэн на миг зажмурился.        — Верно. Не значит, — донеслось до него, а лежащую на столе ладонь накрыли чужие прохладные пальцы.        Цзянь Ваньинь замер, не решаясь пошевелиться и даже вздохнуть. Неужели ещё не всё потеряно? Неужели спустя столько лет его вновь готовы принять?        — Тогда я думал, что поступаю правильно, — прошептал он, не открывая глаз. — Потом мне не раз казалось обратное, но я был уверен, что тебе хорошо без меня, что у тебя кто-то есть. Тем более кто-то такой милый и обаятельный, в отличие от меня. Не хотелось портить тебе жизнь. Я просто идиот.        — Я часто сожалел, что не удержал тебя. Но считал, что если бы я был действительно нужен, ты бы не ушёл, а раз так — зачем навязываться? Ты всегда был гордым и непримиримым, мне не хотелось вызвать твой гнев и стать вовсе врагами, — Первый Нефрит продолжал поглаживать его руку.        — Ты мне нужен, — распахнув глаза, Цзян Чэн поймал его пальцы. — И я больше не стыжусь этого и не считаю слабостью. Пожалуйста… прости меня.        — Не извиняйся, Ваньинь, мы всего лишь люди, мы не можем быть идеальными, мы зависимы от момента, обстоятельств, эмоций. Ты всё-таки пришёл ко мне, и это главное, — Лань Сичэнь впервые едва заметно улыбнулся, всё лицо его озарилось такой нежностью, что у Цзян Чэна сердце разболелось.        — Я больше не покину тебя, — пообещал он, чувствуя, как в уголках глаз предательски щиплет.        — Как и я — тебя, — Первый Нефрит сильнее сжал его ладонь. — Знаешь, там, в храме… когда вы с Вэй Усянем разговаривали, мне было просто невыносимо наблюдать, как ты страдаешь. Тогда я не смог даже подойти к тебе. Но может быть, ты всё же позволишь помочь?        Цзян Ваньинь вздохнул.        — Когда я накричал на него, мне стало легче. Позже я понял, что наговорил много лишнего, но думаю… со временем мы с ним способны помириться, если он захочет. Я… хотел бы.        — К счастью, вы можете это сделать. Прошу, если представится такой шанс, не действуй сгоряча, не упусти его. Я не смогу уже никогда объясниться со своими братьями, ни поругаться, ни помириться, ни попросить прощения… — голос Первого Нефрита задрожал, а по щекам покатились слёзы.        Глава Цзян сам не заметил, как пересел к нему и обнял. Лань Сичэнь плакал, уткнувшись в его плечо, и говорил, говорил, пока слова не иссякли, и тогда Цзян Чэн приподнял его мокрое от слёз лицо и поцеловал — так нежно и бережно, как только мог. Когда губы разомкнулись, Цзян Чэн осторожно спросил:        — Мне остаться?        — Да, — ответил Лань Сичэнь с лёгкой благодарной улыбкой. — Если тебя устроит просто совместный отдых. Боюсь, на что-то большее я сейчас не в силах.        — Дурак, — сердито буркнул глава Цзян, вновь прижимая его к себе.        Они ещё долго сидели так, пока Первый Нефрит не начал засыпать, тогда Цзян Чэн отвёл его в кровать, помог снять верхние одежды, сам же тоже разделся и улёгся рядом. Душа его пребывала в смятении, однако оно было радостным, а происходящее казалось сном, который хотелось продлить. Спеша в Облачные Глубины, он надеялся вразумить Лань Сичэня и помочь справиться с горем, никак не предполагая, что его собственная жизнь перевернётся и окрасится новыми красками. Цзян Чэн хмыкнул про себя — всё-таки он совсем не умел забывать. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы усилий ни было приложено, его любовь к этому человеку продолжала цвести где-то в глубине сердца, прочно пустив туда корни и ожидая момента, чтобы вновь разрастись и заполнить его собой целиком. И он больше не желал бежать от неё и жертвовать ею. В голове зародилась идея, безумная, неслыханно дерзкая, невыносимо соблазнительная. Он лежал, держа в объятиях Лань Сичэня, и обдумывал её, пока не провалился в сон.        Утренний колокол они оба проспали. Глава Цзян пробудился от того, что ему стало слишком жарко, и обнаружил спящего Первого Нефрита, плотно прильнувшего к нему всем телом. Стоило слегка шевельнуться, как тот вздрогнул и пробормотал:        — Ваньинь…        — Да, я здесь, — отозвался он, и Лань Сичэнь открыл глаза, вмиг заулыбавшись.        — Кажется, времени уже много. Тебя ждут дела? Или позавтракаешь со мной?        Цзян Чэн слегка отодвинулся, чтобы удобнее было говорить, и глубоко вдохнул.        — Мне действительно пора возвращаться. Но прежде я хочу кое-что обсудить. Вчера ты сказал, что размышлял об уходе из ордена или даже из жизни. Значит ли это, что твой орден вполне справится без тебя? Думаю, при твоей-то ответственности ты наверняка всё просчитал.        — Это так. Если со мной что-либо случится, руководство возьмёт на себя Совет Старейшин, он же выберет и воспитает наследника из самых одарённых молодых адептов, состоящих в дальнем родстве с главным кланом.        — В таком случае… Лань Сичэнь, уходи со мной в Пристань Лотоса. Будь моим супругом.        Глава Лань явно был потрясён до глубины души. Он смотрел на Цзян Чэна огромными глазами и, кажется, даже не дышал. Чувствуя внезапное смущение, Глава Цзян поспешно развил мысль:        — С того дня, когда мы познакомились более-менее близко, я не раз думал, что тебе тут не место. Я уважаю Орден Гусу Лань, но… по-моему, это всё равно что жить в клетке. Правильно Ханьгуан-цзюнь сделал, что сбежал с Вэй Усянем. Что меня злит, так это что он тем самым бросил тебя, да ещё и в таком состоянии. Если только он объявится, я точно ему…        — Ваньинь, — перебил его Лань Сичэнь, — ты серьёзно? Я о твоём… предложении. Представь, какая разразится буря. Ты же всегда заботился о своей репутации. Почему вдруг решился на подобное?        — Потому что хочу быть с тобой, — просто ответил он. — А репутация… Видишь, как всё получилось? Вэй Усянь обе своих жизни плевал на приличия и в итоге доказал свою правоту, а Цзинь Гуанъяо трясся над своим положением как никто, и что же? — заметив, как омрачилось чужое лицо, он спохватился: — Прости. И да, знаешь, почему меня так сильно взбесило воркование моего брата с твоим? То есть, по нескольким причинам, но главная, пожалуй… Они смогли позволить себе это. Даже Лань Ванцзи, помешанный на правилах, отринул их ради чего-то более важного. И небо не рухнуло на землю, ничего ужасного не случилось, так почему же давным-давно этого не сделал я? Не встал на сторону брата, не остался с тобой… Я просто трусливое ничтожество, — горько бросил он. — Но… если ещё не совсем поздно…        — Не поздно, — Лань Сичэнь нашёл его руку и нежно сжал. — И не говори глупостей, не ругай себя понапрасну. В каждый момент жизни человек поступает так, как поступает — иных вариантов нет, даже если впоследствии кажется, будто они были. И мы непрестанно меняемся, сегодняшний ты и тогдашний ты очень отличаетесь. Но я люблю тебя любым. Как бы я ни старался забыть, эта любовь никуда не делась, и наверное, это навсегда. Так что ничуть не поздно. А с молодым господином Вэем вы обязательно ещё встретитесь и помиритесь, я искренне уверен. Всё будет хорошо.        Оглушённый волнением, Цзян Чэн никак не мог опомниться.        — То есть, ты… согласен?        — Да, — ясный ответ и такая знакомая светлая улыбка заставили сердце главы Цзян забиться в сумасшедшем ритме. — Дай мне время уладить все необходимые дела. Тебе самому тоже многое предстоит сделать. Боюсь даже вообразить первую реакцию наших кланов…        — Плевать, — отрезал Цзян Чэн, с силой стискивая в ответ чужую ладонь. — Пусть думают и говорят что хотят. Мы не совершаем ничего дурного и больше не станем скрываться. А самых ретивых я быстро заткну!        Лань Сичэнь потянулся к нему и потёрся носом о его нос.        — В глубине души мне кажется, что я недостоин такого счастья. Но я не могу отказаться от него… от тебя, Ваньинь.        — Это кто ещё тут недостоин? — прикрикнул глава Цзян. — Сичэнь, давай договоримся: больше никаких подобных разговоров. Иначе мы будем оба бесконечно припоминать прошлое и рассуждать, кто недостойнее. А я хочу поскорее оставить всё позади.        — Ты прав, — отозвался Первый Нефрит и вновь улыбнулся. — Спасибо, А-Чэн. На сей раз это ты спасаешь меня. Просто нужно привыкнуть… Так странно, когда вслед за горем и утратой смысла приходит радость и новый смысл, можно сказать, новая жизнь. Мне пока трудно даже осознать происходящее.        Цзян Чэн, не в силах бороться с захлёстывающими эмоциями, крепко прижался к нему, выдохнув прямо в губы:        — Если я сейчас возьму тебя, осознать будет проще?        — Не знаю, но стоит проверить, — глаза Лань Сичэня сияли, а тело с готовностью откликалось на прикосновения. Он обвил руками шею Цзян Чэна, притягивая того к себе и горячо целуя. Окунувшись в полузабытую ласку любимых губ, Цзян Чэн понял, как сильно тосковал, как сожалел о том, что когда-то сам отказался от этого, как неистово хотел теперь остаться рядом. Любить и быть любимым, защищать и чувствовать себя защищённым. Они долго шли своими путями, многое пережили, скопив на плечах огромный груз, но в самом деле, кто сказал, что две разных дороги не могут слиться в одну? Горечь потерь, тяжесть вины, ужас ошибок — всё это они могли разделить, облегчить, смыть заботой и теплом. С юности он держался за свою боль, за старые счёты, репутацию, однако после недавних событий, когда он выплеснул обиду и гнев, потерял лицо перед столькими свидетелями, а после наблюдал разоблачение главы Цзинь и последовавшую за этим драму, внутри у него будто что-то сгорело, что-то давно загнившее и отравлявшее жизнь. Он пришёл к Лань Сичэню, чтобы помешать ему утонуть в таком же ядовитом болоте, а неожиданно обрёл бесценную награду. И всё померкло в сравнении со звёздами в чужих глазах, вновь засверкавшими — кто бы мог подумать? — из-за него, Цзян Чэна, вернувшими свет и в его собственное сердце. Ему самому пока с трудом верилось, но у них впереди было время — сколько угодно времени, чтобы залечить друг другу раны, научиться не равняться на чужое мнение и просто быть счастливыми.