мой темный город внутри

Беспокойство зарождается незаметно. Просто в какой-то момент в голове начинает безутешно гореть красная лампочка, а сердце выстукивать тоскливый ритм. Люди кажутся вовсе не притягательными, наоборот, отталкивают, заставляя чуть ли не физически крючиться над ближайшим мусорным баком и выблевывать все мысли о них. Друзья — то ли никогда таковыми и не были, то ли на фоне все этой депрессивной вакханалии отдалились. Или это сам Сережа стал настолько далек от всех. Просто в какой-то момент тусы стали скучными, стримы с компашкой серыми, разговоры пустыми и неинтересными, а вечера холодными. Не сказать, что его так уж волнует то, что жизнь перестала играть красками, если такое вообще когда-то было… Честно сказать, его уже вообще мало что волнует. Постоянное чувство пустоты и хронический мрак преследует его по пятам, а сейчас вот вообще не отлипают. Ощущение, что проебал все, былой популярности уже не сыщешь, хоть и не только в ней дело. Просто тоска и темнота, что заполняет внутренности. Они настолько стали привычными, будто слились с ним самим, образуя неделимое целое, что на все стало просто наплевать. Ничего менять не хочется, потому что даже если и поменять, все останется также плохо и сыро. Если бы внутри него был город, это было бы подобие Чернобыля. Дома, что пустовали не первый десяток лет, холодные темные улицы, радиация и мерещащиеся чудовища в ночи. Но даже они уже не кажутся пугающими. Сережа своим мыслям насчет темного города усмехается. Внутри токсичный дождь и полное непонимание, что делать. Бежать? Пытаться очистить город? Найти кого-то живого? Пф, нет, похуй. Легче стоять с какими-то кентами болтать о херне и отравлять себя никотином, задымляя и без того черные и отравленные улицы дымом. И так бесконечно. Сережа свой Чернобыль никогда не освободит, никогда из него не выберется. Как там? Пачка сигарет никогда не закончится, а бросить курить, если честно, не хочется? То-то же. Сережа влип в этот тягучий смог, не сумев даже попытаться из него выбраться. Кажется, просвета нет от слова совсем. Кажется, уже все до пизды. Пока не появляется этот самый ебанный просвет, этот белый участок, яркий лучик, лампочка, что мигает и манит к себе, что заставляет вдруг начать сердце трепетать, пульсируя мнимой надеждой. В похуистический настрой плавно вливаются нотки эмоций, что кажется не появлялись уже слишком давно. Они втекают в повседневные безразличные будни так аккуратно, что когда Сережа вдруг обнаруживает в груди тянущую тоску и легкое волнение — пугается. Откуда? Зачем? Что послужило причиной щекочущего трепета внутри? Логическая цепочка ни в какую не хотела складываться. Все встает на свои места, когда Сережа начинает замечать что это чувство появляется только при контакте с одним конкретным человеком. С человеком, который чувствуется, что правда заинтересован, правда хочет узнать его и стать ближе. Все пацаны давно разбрелись кто куда — обратно на хату, домой, кто-то вообще съебал в другое место для бухича, — и лишь Сережа остался стоять недалеко от подъезда в тишине вечерней Москвы, выкуривая одну за одной. Не пытаясь насладиться сигаретами, скорее по привычке поднося окурок ко рту и хмурясь, когда дым горько опалял горло. То ли грустно, то ли из-за погоды кажется что настроения нет, но трепет в груди… — Ты еще не окоченел тут, коленка? Хоть бы макушку прикрыл, — голос сзади сливается с шумом проезжающей мимо машины (и что она тут забыла, во дворах, да еще и поздним вечером?), но Сережа ясно улавливает тембр и сразу же оборачивается, едва улыбаясь. Перед ним Ваня, кто же еще. Сережа ругается на неответственных жителей дома, что не вызвали электриков, потому что фонари в такое время уже давно должны работать, а этот, как назло, сломан. Но даже при тихом естественном свете удается залипнуть на аккуратный силуэт чужого лица и непослушные волосы, что так забавно выглядят вечером. Бессмертных подходит ближе, видимо чтобы лучше видеть собеседника, а Сережа сразу же трясет головой, по привычке желая огородиться волосами, но вспоминает, что их теперь нет и от пронзительного взгляда внутри покрывается мурашками. Тонкий флер Ваниного запаха быстро пробивается сквозь пелену едких сигар, проникая куда-то вглубь и отчего-то согревая. — Сигареты греют, — усмехается Пешков, думая совсем не об этом. Лысину и правда нужно было бы прикрыть, да и руки так-то уже почти не шевелятся, чуть дрожат, но он упертый, поэтому, чтобы скрыть свою морозность, он подносит к губам уже наверно пятую, почти дотлевшую до конца, и выдыхает дым в сторону Вани. — Фу, дрянь, — отпрыгивает тот и смешно руками машет, в порыве отогнать от себя никотиновое облако, нос морщит. — Завязывай лучше, хуета дело. Сережа опять засматривается на его лицо, что выражает недовольство, и брякает первое, что приходит в голову. — Заботишься, типо? Ваня непонятно что-то сопит под нос, потом выдает уже более четко: — Слишком много чести, месье. — Ну и хули бубнишь тогда, другалечек? — От тебя потом воняет этим говном, а когда не куришь… ну… — Ваня резко заминается, понимая, что наверно лишнего сказанул, а внутри Сережи все почему-то резко делает кульбит. — Ну-ну? Слушаю, Ванюш? Щеки Бессмертных так заливаются краской, что это видно даже сквозь дым и темноту. Это так умиляет, заставляя в груди пробуждать нечто большое и светлое, но еще такое далекое. — Че ну? Ну… пахнешь приятно, ну… да, вот в общем… «Правильно в твиттере пишут, Вань, ты такая лалка» — хочет сказать Сережа, но в последний момент одергивает себя, не желая портить столь интимный момент. Ему почему-то становится очень приятно и стеснительно, от чего он, кажется, сам краснеет, заглядываясь на тлеющий бычок. Непроизвольно тянет его к губам, но не успевает, потому что чужая рука перехватывает его собственную, но слишком неаккуратно, потому что Ваня шипит и отдергивает запястье. — Обжегся? Ну ты Иванушка-дурачок, — ласково, не ожидая даже, что так может, произносит Сережа, и уже сам тянется к руке парня. Подносит поближе к глазам, будто сейчас хоть что-нибудь сможет рассмотреть, и дует на то место, где предположительно горячий пепел коснулся пальцев. Ваня замирает. — У кошечки боли, у собачки боли, а у Ванюши не боли, — приговаривает парень детскую утешалку, оглаживая пальцы совсем смутившегося Вани. Сережа чувствует, что его мелко потряхивает, предположительно, от холода. Поэтому Пешков, даже не думая, тянется за второй рукой, заключая их в «объятия» своими и опаляя дыханием покрасневшую кожу. От этого действия у самого Сережи так хорошо на душе становится. Он поражается собственной смелости, может из-за сигарет, что слегка опьянили его. Восхищается Ваней, что не отталкивает, а просто замер и смущается. И Сереже это так до чертиков нравится — это пылающие красным щеки, блестящие глаза и чуть сжимающая его собственную ладонь рука, что он не удерживается, кратко целует длинные пальцы, сразу же отпуская их. — Нужно одеваться теплее. Ваня ртом воздух хватает, пытается видимо что-то ответить, но в итоге, ничего так и не сказав по поводу его реплики, говорит немного сбивчиво и невпопад: — Не делай так больше. Сердце бухает куда-то вниз, а тот свет — маленькая лампочка, что вдруг зажглась в его ночи, начала будто трескаться. Тонкий звук стекла, что еще не лопается, но начало дрожать и гулко позвякивать, грозясь вот-вот взорваться. «Ой, дурааак» — пролетает в голове Сережи, и он мысленно дает себе несколько оплеух. Импульсивные порывы — та еще ебаная хрень. Ваня тем временем смотрит на его побелевшее лицо, сокращает расстояние до пары десятков сантиметров, тянется за спину Пешкова и натягивает капюшон на голову с коротким ежиком. — Не кури больше, пожалуйста. — тихо уточняет Бессмертных, робко глядя в чужие глаза из-под пушистых ресниц. — Блять, Ваня… Сережа громко выдыхает, не зная как еще описать свои эмоции. Бессмертных растеряно улыбается, мол, а я что. — Хочешь съебем отсюда? — неожиданно предлагает он, на что сразу получает утвердительный ответ в виде быстрых кивков головой. — Заебала эта ебатория, если честно. — Ээээ… ко мне? Сережа умиляется тому как аккуратно и неуверенно звучит эта фраза. — Ну если пустишь. — Да куда я денусь, — улыбается Ваня и вытаскивает телефон из куртки, чтобы заказать такси. Когда машина приезжает, они садятся в нее, оба на заднее, и едут по вечерней, усыпанной огнями Москве Сережа смотрит в окно, параллельно чуть сжимая Ванину руку. Он чувствует, как его город внутри оживает, воздух в нем очищается, а беспокойство, что было так непонятно, обретает понятное, хоть и такое необычное название, — влюбленность.