Дом

Жернова нового мира были безжалостны. Они перемалывали в пыль любого, и Ичиго подчинился — не мог не подчиниться. Не тогда, когда от него зависят жизни самых родных. Он отупел. Он ослеп. Он оглох. И только скрежетало в мозгу: «Давай их всех съедим, Король? Они слабы, Король, эти подобия богов. На завтрак, Король, как закуска после…» «Потом», — отвечал всегда Ичиго. — «Не сейчас. Ещё немного». Блики на солнечных очках были ему ответом.

***

— Ну же, Гарри!.. — Ты должна, Гарри!.. — Гарри! И Гарри отвечала. Гарри улыбалась. Гарри мечтала их всех убить, выпотрошить, но она обещала быть хорошей девочкой. — Ты звезда, Гарри! И хотелось вцепиться в лицо, ногтями выковырять эти наивные глазки, нашпиговать их осколками от объектива камеры — больно? больно?! Просто Гарри помнила — не попадаться. Не подавать подозрений. Перетерпеть эти семь лет — и всё. И свобода. И…

***

Рыцарь в сияющих доспехах — белоснежных. И его дама — прекрасная госпожа. Чудовище, безумно смеющееся, готовое кинуться на любого. И её щит от всего мира, с дырой в груди и костяной маской. Ошибка системы. Критическая. Ошибка. Ка.

***

— Что ты мне скажешь, сын? — Скоро и на наших землях наступит весна, отец. Скоро.

***

С каким же наслаждением Гарри отпустила себя на волю, стоило сказать «фас». Кровь пьянила не хуже вина. Бег по следу, от одной клейменной жертвы до следующей, в поисках их хозяина. Шесть лет ада. Одиночества. Постоянного контроля — она не имела права выдать себя, подставить под угрозу своё сердце. Своего рыцаря. Осталась самая малость, только найти Волдеморта, а затем и перегрызть глотку Дамблдора. И она будет свободна. Но не будет свободен он — и она не могла не хмуриться, тревожно смотреть вдаль, в себя. Гарри вздыхала, стоило попасться на глаза мандарину, непонятно кем и зачем купленному посреди лета. Мотала головой. Зубами разрывала себе нижнюю губу, чтобы соль крови помогла опомниться. А затем вновь выходила на охоту — и отвлекалась. Скоро. Гарри ликовала, рисуя Секо узор за узором на теле Волдеморта. Смеясь, уворачивалась от его зеленых лучей. Ей ли бояться смерти? Скалилась, стоило слишком удачному её заклинанию отсечь голову Темного Лорда. Рано! Слишком рано! Ей мало! Мало-мало-мало! Тяжело дыша, она замерла посреди своеобразного тронного зала, стоя над залитым кровью трупом. Лысая безносая башка даже в смерти была искажена страхом и яростью. Её-то Гарри и подхватила за шею, покрутила, примериваясь как будет удобней ту нести. И незамысловато прижала одной рукой к своей груди, будто тыкву какую-то несёт. Надо бы сперва пройтись. Ей ещё нельзя срываться, а значит — успокоиться и только тогда аппарировать. Скоро наступит их весна. И она будет вечная.

***

Ичиго смерил задумчивым взглядом недо-Ками Айзена. «Мелковат», — фыркнул Зангетсу. Ичиго кивнул, и на его, местами странное, поведение опять никто не обратил внимание. Он устал. Устал исподтишка подталкивать к краху цивилизацию самоуверенных и погрязших в пороках богов смерти. Устал выглядеть недалеким идиотом. Устал быть один. Без своего сердца, без отца. Только мечи ещё держали его на плаву. Привычный голод Зангетсу, уверенность Старика. Хотелось домой. Но он — наследник. У него есть долг перед своим народом. Он должен — и здесь не место хочу. И всё же с каждым днём он рвался всё быстрее закончить весь подзатянувшийся фарс. Осталась всего пара-тройка ненавязчивых смертей; о как же ему подыграл Айзен в своей гордыне. Во внутреннем мире дёрнулся Старик, и Ичиго напрягся. Но секунда, вторая и изнутри пришло: «Гарри дома». Значит?.. Ичиго рассмеялся, запрокинув голову. Во внутреннем мире ему вторил Зангетсу, усмехался Старик. Он перестал смеяться так же внезапно как начал. Лениво усмехнулся. И сделал шаг. Айзен был бессмертен — но не сам по себе, лишь как носитель Хоугиоку. А значит — достаточно того его лишить, и никакого бессмертия. Слишком умен этот шинигами, а значит может быть опасен Белой Империи. Ичиго проткнул сердце Айзена со спины Зангетсу. Шаг назад, взмах — и Айзен теряет те секунды, что могли бы его спасти. Нет. И уже двумя мечами, словно ножницами, Ичиго вырезает кривоватый ромб на животе недо-Ками. Крик стоит в ушах, и он голодно усмехается. Вновь бежит, мимоходом выковыривая из мешанины плоти кристалл Хоугиоку. Это ещё может пригодиться. Следующим умирает Генрюсай. Ему на ухо Ичиго шепчет: — Император Яхве Бах приветствует тебя. И прощается навек, убийца. Опять шаг назад. Провалиться в гарганту — дело ещё пары секунд, просто для её открытия. И он свободен. Стоя на белом песке Уэко-Мундо Ичиго смеется, светло и радостно. А затем вновь открывает переход. Домой.

***

А дома Гарри вешает на балку на террасе колокольчики. Серебристые, с причудливым узором и кое-где торчат с веревочки, их скрепляющей, седые волоски. А затем она замечает Ичиго, и вот колокольчики забытые падают на пол. А Ичиго обнимает свое сердце, свою любовь. Свою самую прекрасную принцессу. Самое любимое чудовище. — Император сказал — это только наш дом. Наша крепость, — шепчет ему куда-то в грудь Гарри, и Ичиго только шире улыбается, нежно целует её волосы. — Это хорошо. Будет куда возвращаться. — И откуда уходить, — шмыгает носом она.

***

Столкнулись два мира. Совсем всё смешалось. Кто-то не умер, кто-то родился не там и не тем. Дети терялись и находились: свои ли, чужие — а кто разберёт. И иногда, чудеса вдруг случались. Двое встречались — и сразу срастались.

Жизнь продолжается. Жизнь — стерва отменная. Есть и долги, есть же и принципы. Тонкие игры — взрослых забава. Капает кровь в часах мироздания. Кап. Кап. Кап.