Хуже уже не будет?...

Выпускной был скучным донельзя. Мерзкие лица тупых одноклассниц стали окончательно премерзейшими, подчеркнутые обилием чудовищно вульгарной косметики. Кое-кто умудрился даже нацепить чулки-сеточку. Словно в стрип-клуб собрались или на трассу. "Отвратительно", - подумал Сояма, схватив парнишку на побегушках за локоть и выдрав из его рук бутылку с шампанским. - Закончилось... - виновато произнес парнишка, глядя вовсе не на Хакуджи, а на его пурпурные короткие волосы. - Че вылупился? Показывай, где добавка, - сердито пробасил выпускник, казавшийся шире официанта в два раза, но бывший явно моложе него Парень сглотнул и хотел было возразить, что в погреб могут ходить только свои и только по пропускам, но речь как отшибло, когда он и поднял взгляд и увидел сощуренные и пылающие злостью голубые глаза, как у дракона, готового разинуть пасть и извергнуть голубое пламя, дабы испепелить свою жертву. И вправду, связываться с ним не стоило. Тем более, когда Сояма не в духе. А причина у этого была кристально очевидной, ведь все мы становимся слабыми и хрупкими, когда дело доходит до любовных перипетий. Спустившись-таки в подвал и оказавшись вдали от грохочущей музыки и мерзких лиц, Хакуджи наконец смог выдохнуть. Тихая узкая лестница из тёмного дерева вела в погреб с винами и прочими нуждающимися в сохранности и прохладе предметами кулинарного дела. Открыв дверь со скрипом, Сояма аккуратно прошёл внутрь и вдохнул приятный запах многолетних дубовых бочек. Пьяняще приятный. Погреб оказался довольно внушительным и весь был уставлен шкафами с полочками в виде ромбиков - как раз под бутылки. В тишине и спокойствии Хакуджи всё же поймал какую-то волну умиротворения и смог наконец подумать полноценно о своих тревогах. А тревожило его больше всего то, что возлюбленный сенсей пропал. Черт возьми, он ведь был еще 15 минут назад в общем зале и мило беседовал с кем-то из учителей, а этого чернявого урода рядом и не было. Хакуджи хотел уже перебороть свою гордость, подойти к Санеми и наконец сказать все, что думает. О том, что чувствует к математику. О том, что для него значила та новогодняя ночь в его квартирке, выданной ему, как бывшему детдомовцу, по госпрограмме. О том, какую ярость и желчь вызывает у Хакуджи черноволосый учитель литературы, постоянно крутящийся вокруг его возлюбленного. И о том, какую обиду, гнев, зависть и ревность чувствует сам Хакуджи, когда Санеми отвечает своему коллеге смущёнными улыбками и сверкающим взглядом. Почему все так получилось? Почему вдруг они стали так близки? Неужели Санеми не догадывается, что скрывается за этой приторной улыбкой Кумено? Неужели ничего не чувствует и верит ему? Видимо, сказывалось то, что они учились в одном институте и жили в одной комнате в общаге. Шинадзугава привязывался к людям, кем бы они ни были. Разумеется, для него принципы были важнее всего остального, и от поистине гнилого человека он бы всё же открестился, найдя в себе силы и отвязавшись. Но Кумено мастерски вешал ему на уши лапшу и приправлял её той самой дерзостью и нахальностью, которые Санеми так любил и от которых так сильно тёк. В конце концов, именно это и растопило сердце учителя, когда Хакуджи начал сам с ним заигрывать. Но Хакуджи прекрасно догадывался, что за лучезарной улыбкой Масачики стоит лживая и мерзкая душонка потребителя. Он хотел обладать Санеми, как дорогой игрушкой. Как люди тратят уйму денег на золотые тачки или бриллианты в пирсинге на яйцах, так и Кумено был готов выложиться на полную, чтобы обладать сердцем Санеми. И пользоваться им, как ему вздумается. От этих мыслей Хакуджи сморщился и заскрипел зубами. Шальная мысль, что его возлюбленный учитель предпочёл другого, уже сама по себе была чудовищной. Но факт того, что он выбрал вместо истинных и пламенных чувств Соямы лживую улыбку Кумено, заставлял ненавидеть весь мир. А ведь все было так прекрасно ещё совсем недавно... Новогодняя ночь, которую Хакуджи провел вместе с Санеми совершенно случайно, встретив его на улице немного пьяненького, возвращавшегося с корпоратива, стала в прямом смысле лучшей в его жизни. Учитель наконец отринул все свои страхи и сомнения на тему разницы в возрасте и статусе и позволил себе сначала неожиданно глубокий и влажный не только от слюны, но и от слез поцелуй прямо на улице, а позже - прекрасную ночь с возлюбленным учеником, полную страсти, что копилась годами и наконец вырвалась на свободу. И им было совершенно наплевать на бой часов, на то, что все соседи вели обратный отсчёт, кричали "ура!" и звенели бокалами с шампанским всю ночь напролёт со всех сторон. У них самих ночь была полна восторженных и горячих криков и пламенных движений, похожих на танец влюблённых драконов в небе, что были куда приятнее и ценнее любого праздника. Утро 1 января они встретили в одной постели. Чудеснейшее утро, в котором Хакуджи показал, что может быть не только дерзким сорванцом и одним из худших по поведению учеников за всю историю школы, но и крайне нежным и заботливым любовником. Но, черт возьми, Санеми грузился с самого утра и мучился угрызениями совести вместо того, чтобы наслаждаться моментом. В итоге за лучшей в жизни ночью последовал худший в жизни день, когда Шинадзугава оставил Хакуджи одного, не успев начать с ним встречаться. Их разрыв сопровождался яростной руганью и гневными оскорблениями. В какой-то момент Сояма даже захотел ударить учителя, но какой в том был прок? Он бы лишь ещё больнее сделал и ему, и себе, ведь причинил бы боль тому, кого любил. И легче бы от этого не стало никому. Так что он был вынужден просто отпустить сенсея, оставшись наедине со своей болью и горем. Однако же средь океана боли в тот момент ещё теплилась надежда, что любимый одумается. Надежда, которая разбилась вдребезги, когда в первый же учебный день в середине января Санеми привёз на машине этот мерзкий уебок с чёрными волосами. Масачика. Мерзкий слизняк, не достойный даже просто жить, не то, что наслаждаться всеми радостями бытия. И уж точно не достойный таких чудесных чувств, на какие был способен Санеми. Уж Хакуджи-то знал, как пламенное сердце Шинадзугавы могло любить. Черт возьми, Сояма был готов в тот день в столовой схватить вилку и убить ею Кумено-сенсея прямо при всех. Настолько ненавистной стала его мерзкая рожа, мило улыбавшаяся Санеми и славшая ему хитрые подмигивания и даже иногда воздушные поцелуи. Прямо средь бела дня. Сука... Ненависть переполняла сердце Хакуджи с того дня вплоть до выпускного. Поговорить с Санеми он так и не решился с того момента, ведь счёл расставание и отношения с Кумено, которые просто невозможно было скрывать, настоящим предательством. Он хотел бы возненавидеть любимого учителя и через ненависть забыть его и отпустить, а потом, быть может, однажды и простить, но не мог. Каждый раз, когда он видел математика, в нем бурлили горячие чувства, порой заставлявшие ученика совершать ужасно необдуманные поступки. Но ни разу он не сорвался на Санеми. И не сделал ничего, что могло бы повредить его репутацию. Хотя и хотел. Об экзаменах же он совсем не думал. Нет, Хакуджи вовсе не был глупым, он от природы был одарен острым умом и феноменальной памятью, так что ему все уроки давались с лёгкостью. Но пробники он писал очень плохо, потому как не мог сосредоточиться. Так что хорошие баллы на самих экзаменах могли бы стать для него хоть каким-то утешением. Ведь это означало, что он может заниматься чем угодно и не только воровством, в котором преуспел едва ли не лучше, чем в математике... Но все это померкло, когда Санеми позвонил ему и максимально сухо поздравил с лучшими баллами в классе. Он даже не выказал никаких эмоций. Словно с Хакуджи говорил робот с озвучкой Шинадзугавы... После этого звонка у Соямы застрял болезненный и ледяной ком в горле. Который адски хотелось выплюнуть и накричать на учителя, а когда эмоции чуть утихнут, рассказать о своих мучениях. И он планировал это сделать сегодня. Сейчас. Даже выгадал подходящий момент, когда дебильные конкурсы прервались на медленный танец для всех желающих. Никто бы и не заметил отсутствия Шинадзугавы-сенсея и Хакуджи Соямы, ведь они оба такой формат развлечения всегда пропускали. Идеальный шанс, чтобы незаметно поговорить... Но учитель пропал... Мгновенно стихший по какой-то причине гул музыки сверху погрузил погреб в абсолютную тишину, тягучую, как нефть. Хакуджи в какой-то момент показалось, что он немного оглох, а обилие шума отдалось в ушах лёгким фоновым звоном. И всё же через пару секунд его слегка отпустило, слух вернулся, и в тишине мирного одиночества Сояме показалось, что он услышал чей-то вздох. Санеми. Это совершенно отчётливо был стон Санеми. Словно вырвавшийся из глубин памяти ровно из той самой чудесной ночи, которую хотелось то ли забыть, то ли помнить до конца своих дней в мельчайших деталях. Стон... - Хха... Нет, это не было воспоминанием. Голос слышался совершенно отчётливо прямо сейчас, где-то в недрах этих винных полок. Сердце Хакуджи сжалось от боли. Он и сам вздохнул, но не от тех чувств, которые можно было различить в голосе учителя сейчас. Его мгновенно заполнило тревожное осознание. Стремглав метнувшись вперёд, на голос, и проскочив два стеллажа буквально одним прыжком, Хакуджи узрел то, что ему и в самых страшных снах не привиделось бы... Это была середина погреба. Помещение было достаточно внушительным, так что здесь располагался небольшой столик, вероятно, для сервировки тех самых напитков и блюд, что в погребе и хранились. Столик был совсем крошечным, но его хватило для того, чтобы на нём уместился монстр предательства. На столе, полураздетый, лежал учитель математики. Неистовствовавший в своих порывах страсти. Он извивался, крепко обнимая своего любовника руками и ногами, и жадно поглощал своим нутром весь тот жар, которым его одарил Кумено. Эта паскуда... Замерев от отвращения и перестав дышать, Хакуджи оказался в состоянии повышенного восприятия. Он услышал, как гром в голове, все те звуки, которые они оба издавали, все шорохи, шлепки и тихое влажное чавкание, что издавали их органы, сталкивавшиеся друг с другом. Увидел капельки пота на телах и лицах обоих, их дрожь и яркий румянец, а также пар, что исходил от их губ, ведь в погребе было не слишком тепло... Он даже буквально почувствовал своей кожей жар от их тел и дыханий. Почуял он даже запах естественной смазки и пота, а языком ощутил эфемерный вкус от поцелуя Санеми, который вспомнился настолько не кстати... Сжав кулаки и зубы до боли, он едва сдерживался, чтобы прямо сейчас не наброситься на двух теперь уже совершенно точно ненавистных учителей и не порвать их на куски голыми руками. Он бы точно смог это сделать. Физической силы у Соямы хоть отбавляй... Но решимость, как на зло, сейчас оставила его. Он не мог даже вдохнуть, чтобы ожить. И всё же вдоху суждено было попасть в его лёгкие. С оглушительным, как ему показалось, свистом, воздух пролетел сквозь его плотно стиснутые зубы внутрь и обжёг бронхи. Этот звук тут же заставил учителей вздрогнуть, замерев, и поднять головы на источник звука, мгновенно превратившись в застывшие восковые фигуры. Два совершенно разных состояния души отображались на лицах Шинадзугавы и Кумено. По Санеми можно было понять, что он был готов сквозь землю провалиться. Его тут же обуял стыд и отвращение к самому себе за всё происходящее, что узрел любимый ученик, чувства к которому математик годами отвергал и которые как раз и пытался заглушить с помощью Масачики. И всё же в этой палитре ярчайших эмоций можно было заметить и укор. Мол, смотри, Хакуджи, с кем мне точно самое место. С кем я должен быть. Так точно не будет осуждения или риска. Так никто не обвинит в педофилии, не лишит любимой профессии и не посадит в тюрьму. Ведь так правильнее... Он всегда хотел поступать правильно. Именно эта его чёртова правильность уничтожала их с Соямой любовь многие годы. Именно она мучила учителя и заставляла его сердце обливаться кровью. Именно из-за неё он был несчастен. Из-за неё профукал свои шансы на поступление в место попрестижнее в своё время, когда отказался пройти "по блату", из-за неё же мучил себя многие годы запретными чувствами к ученику. В контраст ему, Кумено вообще не чурался ничего запретного. Ему было вообще наплевать на правила, принципы, нормы морали, да и, скорее всего, на закон тоже. Последнего Сояма не знал наверняка, но это было для него просто вопиюще очевидным. В иные времена он бы стал копать под учителя и явно что-нибудь нарыл, какой-нибудь компромат... Но сейчас, ослеплённый любовью и отчаянием, он только и мог, что злиться, скалиться, думать и прошедших моментах, о своих чувствах, о чувствах Санеми и обо всей этой кутерьме, которая его могла бы довести до самых ужасных итогов, какие только можно себе представить. Один из этих итогов Хакуджи увидел в сверкающих удовлетворением от ситуации серо-голубых глазах учителя литературы. Масачика смотрел на ученика, о чувствах которого, похоже, знал слишком много, и... восторженно скалился. Его лицо разрезала улыбка экзальтированного психопата, а как только глаза его медленно распахнулись, отразив блик от тусклой лампы прямо в своего врага и конкурента, его грязный рот исторг тошнотворный звук самодовольного смешка. И без слов этот звук выразил всё, что чувствовал Масачика. Он победил. Прямо сейчас, здесь, он вынес сердцу Хакуджи смертный приговор. А смешок был лишь взведением курка. Выстрелом же и прямым попаданием стал ещё один резкий толчок. Слишком резкий. Даже жестокий. Хакуджи бы так никогда не сделал. От этого толчка Санеми громко застонал, пусть и кратко. Он тут же попытался заткнуться, словно пытаясь поймать потерянный крик и не дать ему разлететься по комнате, но ведь разбитое яйцо обратно в скорлупу не загонишь... В этом звуке Хакуджи услышал всё, что было нужно для того, чтобы возненавидеть того, кого он любил. Санеми было больно. Неизвестно, насколько, но он стерпел и ничего не сделал. Он не заставил партнёра выйти, не оттолкнул его, не сделал недовольное лицо, даже не выразил этой боли. Лишь застонал. И сердце без любви не отличит этот звук от стона удовольствия. Разумеется. Ведь на то и был расчёт. Потерпеть и сделать вид, что тебе хорошо, чтобы партнёр был счастлив. "Вот так ты значит, да?" - пронеслось молнией в голове Соямы, как только Шинадзугава стыдливо отвернулся, пытаясь скрыться от ситуации. Сбежать, как подлый трус. А поздно уже. Бежать некуда. Только падать в пучину мрака. Ведь если он правда любил Хакуджи, то произошедшее останется с учителем на всю оставшуюся жизнь. Воспоминание об этом дне будет преследовать его даже на смертном одре много десятилетий спустя. Десятилетий... Долго ли проживёт Санеми? А есть ли уже разница? Хакуджи почти был готов убить его прямо сейчас от разодравшей его сердце на куски чёрной ненависти. Что уж говорить о Кумено. Он для Соямы попросту стал целью номер один. Юноша вполне всерьёз вознамерился убить его. Однажды... Но сейчас ли? Стоит ли сейчас убивать его? Стоило ли в этом погребе взять случайную бутылку, что подвернётся под руку, и избить ей учителя до полусмерти, а потом разбить и изрезать осколком бутылки, сжимаемой за горлышко, до таких потрохов, что не узнает даже мать родная. Или всё-таки правда нужно было скорее скрыться от них и от своей ненависти подальше? Правильно ли Хакуджи сделал, что кулаками и ногами распинал всех своих одноклассников и одноклассниц на новом конкурсе, рассекая зал по диагонали и врезав по лицу кому-то случайному, кто подвернулся под руку? И правильно ли было угонять пафосную и дорогую машину Кумено и пригонять её в качестве подарка для лидера банды, в которую Хакуджи уже многие месяцы хотел попасть? А надо ли снова расценивать правильность тех или иных событий, как это постоянно делал Санеми? Да пошёл он нахуй...