i missed your stupid voice

      Комната кажется пустой даже с кучей людей, рассыпанных по углам. Все они спят — кто сидя, опершись о стену, кто лежа на спине прямо на полу. На диване, рассчитанном максимум на три человека, сидят пятеро, а шестой устроился прямо на их коленях, уткнувшись лицом в живот какого-то парня. Юнги плохо помнит, кого конкретно приглашал в этот раз, знает только, что все они — знакомые или знакомые знакомых. Чёрт знает, почему большинство решили остаться хотя и в огромном, но явно не предназначенном для ночевки пары десятков человек номере отеля. Скорее всего они были вусмерть пьяными, даже чтобы элементарно вызвать такси или чтобы попросить персонал отеля сделать это. Юнги уверен, что у большинства есть свои водители или машины, ждущие их на подземной парковке, но, если честно, ему практически плевать. Главное, чтобы в его спальне не оказалось лишних спящих тел и чтобы его не разбудил ни один из присутствующих ни свет ни заря. Больше сейчас ничего не важно.       Будь это его квартира, Юнги бы принялся собирать мусор со столов и пола прямо сейчас, пока он чувствует в себе силы шевелиться в целом. Но это не так, так что Мин звонит на ресепшн и просит прислать работника, негласно за ним закреплённого. Ему даже не нужно уточнять, кого именно он хочет видеть.       — Чонгук сейчас не на смене, нужно будет подождать, пока он доберется из дома.       — Я подожду. Пусть закажет такси, автобусы редко ходят. Включите в счёт.       — Я учту ваше пожелание, господин Мин.       Юнги знает, что Чонгук приедет где-то через час. Обессиленный, он выходит в коридор. Ковролиновое покрытие приятно греет и щекочет босые ноги. Здесь не так душно, как в спертом и прокуренном воздухе номера. Свет совсем тусклый, напоминает о том, что всё ещё ночь. Тишина приятная, любой звук поглощается мягким ворсом под ступнями. Мин садится прямо на пол около двери, откидывается на стену. Сидит так, скрестив ноги, закрыв глаза, не замечая, как проходит минута за минутой.       Сколько он уже не спал?       Знакомый ритм шагов почти не слышен, но слух Юнги, тонко настроенный на любые, даже самые глухие и тихие звуки, всё равно его улавливает. Ему не нужно даже поднимать взгляд, чтобы понять, на каком конкретно расстоянии Чонгук сейчас находится.       Он никогда не подходит близко.       — Что в этот раз, хён?       Он выглядит и звучит уставшим, сонным. Волосы на одной стороне примяты, с другой, словно одуванчик, пушатся, торчат в разные стороны. Но одет он по форме — черные брюки со стрелкой и белая рубашка без галстука. Хочется его переодеть в пижаму, уложить рядом с собой на ковролин, подложить подушку, принести одеяло.       — Ты всегда так с гостями отеля разговариваешь?       Чонгук уже даже не хмурится — давно привык к этому комментарию. Совсем не меняется в лице, только плечи опускаются чуть ниже от еле заметного вздоха. Он ничего не отвечает, спокойно ждёт, смотря на Юнги сверху вниз. Кожа его выглядит болезненно желтой в тусклом свете бра.       Мин тоже молчит, заставляя паузу затянуться. Он не знает, кто сдастся первым.       — Ты звонил на ресепшн. Что тебе нужно, хён?       Это не похоже на то, что Чонгук сдался. Юнги засчитывает ничью.       Ему нужно привести номер в порядок, но это может подождать до утра. Или до момента, когда он съедет и вернётся в свою квартиру. Нужно просто не забыть оставить щедрые чаевые горничным.       — Пойдём на крышу?       Мин буквально чувствует, что Чонгук так и хочет простонать что-то вроде «Опять? Серьезно? Сколько можно?», но хорошо наученный несколькими месяцами работы в крупном и дорогом отеле Тэгу, он хорошо сдерживает свои порывы и эмоции. Раньше Юнги мог легко прочитать всё на его лице, сейчас же Чон больше походил на отстраненного секретаря из любой дорамы про чеболей.       — Ладно.       Воздух прохладный, не такой, каким он будет днём — раскаленным, душным, влажным. Юнги неосознанно кутается в толстовку, подходит к краю крыши, опираясь на ограду, что достает ему почти до груди, и смотрит на спящий город. Тэгу, в прочем, никогда нельзя назвать спящим, скорее дремлющим — какая-то поверхностная, неглубокая, достаточно вялая и праздная активность всегда кипит на его улицах даже ночью. Мельтешат люди, ползут машины, автобусы, редкие бездомные животные. Не дают мыслям до конца замолкнуть вместе с полным погружением окружающего мира в сон. Насколько же проще было жить в маленьком городке недалеко от Пусана. Хотя, наверное, жизнь всегда кажется чуть проще в средней школе. Чонгук часто так говорил, когда Юнги готовился к выпуску из учебного заведения и они рассуждали о перспективах столицы.       Чонгук сидит на невысокой обшарпанной деревянной лавке где-то позади, положив локти на колени и подперев подбородок ладонью. Он всегда так сидит, пока Юнги смотрит на город с высоты тридцатого этажа, ни разу никем не потревоженный. Сюда в целом не пускают гостей — поэтому и лавочка больше похожа на бревно, чем настоящий предмет мебели, предназначенный для сидения, но Мин пользуется своим положением, чтобы пробираться сюда точно так же как и для того, чтобы увидеть Чонгука. Они никогда особо не разговаривают, хотя и проводят вместе достаточно времени, когда Мин появляется в отеле. Случается это относительно часто — раз в две недели, может быть раз в одну, если есть поводы. Юнги старается находить эти поводы как можно чаще.       Солнце ещё не взошло, но уже светло — звезда вот-вот начнёт подниматься над горизонтом.       — Хоть бы раз лично попросил приехать, а не через администрацию, — непривычной, почти свистящей, тихой злостью прерывает молчание Чонгук. Не ярость, но что-то близкое, похожее очень странно звучит в его словах, такое неподходящее его обычно мягкому, мелодичному голосу. Когда они впервые встретились спустя четыре года, Мин думал, что ему придётся привыкнуть к подобному тону со стороны Чона, но прошло уже пять месяцев, и это первый раз, когда тот позволил в целом хотя бы какой-то эмоции окрасить свои слова.       — Я не думаю, что ты приехал бы, Чонгук. Всё, что от нас осталось — это твоё «хён» и панмаль.       — Ты сам просил не называть тебя Юнги-щи.       — А панмаль откуда взялся?       — Думаешь, ты заслужил официального или хотя бы неофициального вежливого стиля?       — Справедливо. — Он наконец отворачивается от панорамы и встречается взглядом с Чоном. Он не знает, что он хочет в нём увидеть. Не понимает, что видит на самом деле. — Почему тогда «хён»?       — Чтобы лишний раз не произносить твоё имя. Не слышать его. В голове я называю тебя «придурок», — он горько усмехается и слабо мотает головой. Мин сразу понимает, что тот говорит неправду.       По маленьким, давно знакомым еле уловимым жестам, движениям губ Юнги улавливает, что это шутка, но принимает это за чистую монету — он заслужил это. Он знает, что не стоит удивляться такому отношению со стороны того, кого оставил когда-то давно, без объяснений причин. Терпение Чонгука уже подходит к концу — Мин чувствует это, может наблюдать за тем, как стакан вот-вот, и переполнится. Не удивляется резким изменениям настроения младшего, будто видел его насквозь. Будто до сих пор был способен понять его даже без слов.       — Возможно, сменю имя в паспорте на твой вариант.       Разговор сходит на нет, но они продолжают смотреть друг на друга в свете рассветных лучей солнца. Один из них, особенно яркий и шустрый, медленно ползёт по лицу Чонгука, делая небольшой шрамик на его щеке заметным. Родинку под губой. Отдельные волоски, спадающие на глаза, нос, немного красный из-за аллергии. Лопнувшие сосуды в глазах. Когда луч наконец перестает попадать прямо по зрачкам, молодой человек заметно расслабляется — его плечи опускаются ниже, а веки наполовину закрываются. От него всё ещё исходила аура раздраженности, но с каждой секундой она почему-то из ярко-красного цвета превращалась в нежно-розовый.       — У меня зачёт по модулю сегодня, — Чонгук снова прерывает тишину, будто этим утром он совсем не может с ней смириться и хочет от неё убежать. — Выходной в отеле. И вообще у меня отпуск сейчас, хён. А ты продолжаешь меня вызывать.       — Хочешь спросить, зачем я это делаю?       Чон мотает головой, убирая руку из-под подбородка и выпрямляясь на месте. Только сейчас Юнги замечает, что рубашка того мятая, совсем не глаженная. Глаза его светятся, норовят закрыться из-за яркого света новых лучей, что добрались до его лица. Мин двигается немного в сторону, набрасывая на Чонгука свою тень. Лицо того снова расслабляется, морщинки вокруг глаз исчезают.       — Я не думаю, что ты сам понимаешь, Юнги.       Его имя любимым голосом.       — Зачем приезжаешь? Если отпуск?       Чонгука будто прорывает. Он набирает воздух в лёгкие — так, что это правда заметно невооруженным взглядом. Чуть хмурится, поджимает губы, успевает даже закатить глаза за этот короткий миг, и почти на одном дыхании выдает:       — Доплачивают хорошо. Учеба не бесплатная, родители не платят нихрена, забили где-то на втором курсе. Мне кажется, отель не выпек меня до сих пор только из-за тебя, потому что ты продолжаешь просить меня на какой-то хер, — он потирает глаза руками, проводя пальцами вдоль глаз, по лбу, откидывая волосы назад. Взлохмаченный, обречённый делиться этим, потому что не может иначе уже. — Они же понятия не имеют, чем такой никчемный стажёришка, как я, привлёк внимание набравшего обороты за последние два года продюсера. Но они будут держать меня до тех пор, пока ты так хочешь, а я буду приходить, даже когда у меня отпуск. Хочу я того или нет. Потому что, как я сказал, учеба не бесплатная.       — А ты бы пришёл, если бы тебе не нужно было платить за учёбу?       — А стал бы ты звать, зная, что я не приду?       Они оба снова замолкают. Оба не знают ответов на свои вопросы.       Юнги делает несколько коротких шагов до лавочки и садится на её противоположный край, как можно дальше от Чонгука. В такое время у Мина в голове все мысли — клише: один метр между ними, но в то же время океан в четыре долгих года, несколько почти ничего не значащих реплик и глубокое, долгое молчание, не высказанные в нужное время слова. Он сам не знает, почему возвращается в эту пучину так часто, почему ему буквально хочется в этом тонуть. Делать больно тем, что знакомо. Чонгук прав, он понятия не имеет, почему каждый раз зовёт его. Ещё и через администрацию, хотя у него до сих пор сохранен номер — не смог удалить.       У него в номере человек двадцать — известные продюсеры, музыканты, исполнители, пара актеров. И все пришли для того, чтобы урвать хотя бы какое-то время рядом с ним, хотя бы какой-нибудь короткий разговор, надежду на дальнейшее сотрудничество или встречу, дружбу или отношения. Но все они всегда в конце концов пьяные валяются по разным углам его номера, а Юнги сидит на крыше отеля с никому неизвестным Чонгуком. Ищет в нём что-то, что раньше плескалось на поверхности. Но не находит ничего, кроме боли.       Наверное, он хочет тонуть в знакомом болоте (которое успело высохнуть до лужи за четыре года) лишь потому, что знакомая боль кажется не такой сильной.       Солнце неожиданно резко прячется за большим серым облаком, одиноко ползущим по видимой части голубого неба. Только начавший прогреваться воздух снова кажется холодным, колючим, хотя температура вряд ли ниже двадцати градусов.       — Знаешь, мне до последнего платежа осталось месяца два от силы, спасибо твоим друзьям-свиньям и щедрым чаевым. Я хотел ещё месяца четыре назад об этом сказать, но тогда мне нужно было выплатить сильно больше, чем сейчас, и я не знал, что ты продолжишь вызывать именно меня так долго. Но сейчас это не имеет значения, наверное. Всё равно не перестанешь.       Он останавливается на короткое мгновение, чтобы неглубоко вздохнуть и потереть плечи ладонями, стараясь согнать прохладу, принесённую неприятным осенним ветром. Он не смотрит на Юнги — взгляд его гуляет по трещинам на ограждении и небу, виднеющимся за ним.       — Когда мы переспали после той вечеринки, впервые в жизни я вздохнул с облегчением, думал, что смогу наконец просто побыть влюблённым дураком, ни о чем не думающим. Мне ж было сколько, шестнадцать? Около семнадцати? А в итоге что? В итоге не было меня дурака, был отбитый идиот, думающий слишком много. Надеющийся на слишком многое. А спустя четыре года я вытираю блевотину за твоими «друзьями» в номере отеля, в котором работаю, чтобы оплатить обучение. В городе, из которого ты буквально сбежал. А потом вернулся. Какого черта вернулся-то, Юнги? Твоя компания в Сеуле, все дружки твои в Сеуле, университет тоже в Сеуле. Чего тебе там на жопе ровно не сидится-то?       Он уже даже не звучит так зло, как несколько минут назад, а выглядит, словно сдувшийся воздушный шарик, в котором воздуха от силы на один неглубокий вдох. Юнги слышит, что Чонгук лишь хочет казаться напыщенным, обиженным. Выглядит же он только расстроенным. И злым, этого не отнять.       — Ты прекрасно знаешь, чего мне там не сидится.       — А сам-то ты знаешь?       — По ходу это единственная вещь, что я знаю.       — Знаешь, я всё понимаю. Старшие классы, всё запутанно, спишь с теми, с кем не должен, с друзьями даже, куришь постоянно, развлекаешься по выходным, разбиваешь сердце себе, другим. Всё как в лучших американских фильмах. Но нахрена строить отношения, мечтать, планировать, обсуждать, вести себя так, будто взрослый дохрена, когда не собираешься ничего из этого претворять в жизнь? Нахрена сваливать из города так, что твой, блять, парень, узнает о твоём отъезде на следующий день от ваших общих друзей? Ты ж знал, что я тоже планировал поехать в Сеул учиться, мы же так и хотели? Я вообще понять не мог, че за хуйню ты сотворил. Никакой логике не поддается. До сих пор понять не могу, если честно. Какого хера вообще происходит?       Юнги молчит. Сколько бы Чонгук его ни обвинял, ни винил во всех смертных грехах, этого всё равно было бы мало. Только всё равно чувствует себя жалким: спустя четыре года у него есть практически все. Успешно начатая карьера в сфере, о которой он мечтал с начала средней школы, хорошая квартира, хотя пока съемная, студия с новейшим оборудованием, отличный лейбл и команда, которые с ним сотрудничают, а не управляют. Он со временем даже полной поддержкой родителей заручился, закончил университет по любимой специальности год назад, сумел сохранить особенно важные для него связи со школьными друзьями. У него есть так много, а он всё равно скучает по парню, с которым расстался четыре года назад и не виделся больше трёх. Они были вместе в разы меньше, чем прошло времени.       Только почему-то именно это не дает ему нормально спать по ночам. Заставляет творить всякую херню и дальше.       — Это риторический вопрос, можешь не отвечать.       Юнги мотает головой — он и не собирался. Нечего. За прошедшие годы он много раз представлял себе этот разговор, но так и ни разу не нашёлся, что сказать. Было ли ему стыдно? Конечно. Жалел ли он о том, что сделал? Да, но, видимо, недостаточно, раз совести звать из раза в раз хватало.       Солнце всё ещё скрывалось за облаками, но вот-вот должно было выглянуть. Чонгук, видимо, разговор не собирался заканчивать.       — Ты изменял когда-нибудь?       Вопрос звучит как гром среди ясного неба, и, как назло, именно в этот момент из-за особенно сильного порыва ветра выходит солнце и светит прямо в глаза. Если бы Мин сейчас ел или пил, он бы наверняка подавился.       Чон же помнит, в каких условиях они начали свои отношения?       — Ты сам знаешь, Чонгук. Зачем спрашивать?       — А мне?       На это Юнги знает, что ответить, и ему не стыдно за свой ответ, потому что несмотря на определённые ситуации в жизни, он никогда не был тем типом, кто пойдёт на что-то подобное осознанно. Кто на такое пойдёт в целом, за исключением одной ситуации, которая никогда не повторится.       — Нет.       — А после того, как уехал? — он нерешительно смотрит на Юнги, не разворачивая корпус к нему. — Я не мог принять, что мы не вместе ещё минимум полгода. Сколько раз ты мне изменил за время, что я надеялся, что ты вернешься? Хотя это нельзя посчитать изменой…       — Даже если ты всё ещё надеешься, всё равно ни разу, Гук, — он перебивает, зная, что Чон не любит этого, но в этот раз рассуждает, что ничего страшного не случится.       Юнги смотрит на линию между ограждением крыши и небом, на слепящее утреннее солнце, но краем глаза улавливает, как Чонгук будто в неверии мотает головой. Зная себя и то, как он вел себя в старшей школе, Мин тоже не поверил бы, если бы не был уверен в этом на все сто — он не имел никаких отношений с другими ровно с того момента, как уехал из Тэгу, и ощущал себя так, словно собственноручно, но при этом случайно, устроил себе целибат. Юнги мог бы придумать много оправданий. Никто не нравился, не было случая, был занят, не было настроения, не хотел подвергать карьеру риску из-за своей ориентации. Так можно было продолжать до бесконечности, но где-то внутри Мин понимал, что, пока у него остается незакрытой история с Чонгуком, он не сможет этого сделать. Обещание больше ни с кем не ложиться в постель до адекватного завершения предыдущих отношений оказалось сложно нарушить.       Снова повисает тишина. Немного тяжелая и гнетущая, но из-за вернувшегося солнца разворачивающийся разговор не кажется таким сложным.       — У нас блиц-опрос? — глаза начали немного болеть от яркого света, поэтому Юнги уже корпусом поворачивается боком к ограждению, прямо в сторону Чона. Тот сидит, снова облокотившись на колени локтями. Всё в его позе кричит об усталости. Мин знает, что тот устал от него. Он бы тоже сам от себя устал за несколько месяцев подобного отношения. Но почему-то всё равно держит бедного молодого человека рядом с собой. — Можно я тоже задам вопрос?       Чонгук кивает, оставаясь сидеть, по-прежнему уставившись в бетонное ограждение. Всё, на что может надеяться Юнги сейчас — это честный ответ, независимо от его содержания.       — Ты слушал мой альбом?       — Слушал, — хрипло и почти неслышно.       — Не думал, что ты станешь.       — Я скучал по твоему дурацкому голосу, — честно. Без варианта, что это ложь. Голо, открыто, уязвлённо. Без желания скрыть, пряча оголенные нервы под шипы ненависти и презрения. Впервые за всё это время Чонгук похож на себя старшеклассника, которого Мин так хорошо помнил.       И всё, чего Юнги хочется сделать прямо сейчас — это уложить Чонгука головой на свои бедра, даже если тот как обычно будет жаловаться, что так неудобно и ноги у Мина чересчур худые. Провести много-много раз по натурально чёрным волосам того, спеть колыбельную, сто раз понять, что одежда их не подходит под погоду, но всё равно ни разу не пошевелиться, пока Чонгук будет спать.       Но он может только смотреть на него со своего места, боясь даже немного приблизиться.       — Пойдём внутрь?       Чонгук нехотя переводит на Юнги взгляд и смотрит исподлобья, недовольно и хмуро.       — Зачем ты спрашиваешь об этом прислугу отеля? Хочешь идти — иди. Тебе не нужно моё согласие или разрешение. Я всё равно пойду следом.       Что-то неприятно колет в районе лёгких, дыхание спирает на секунду, заставляя хвататься ртом за воздух. Юнги резко осознает свою ошибку в том, как именно он каждый раз добивался того, чтобы Чонгук появлялся на пороге его номера или апартаментов — в зависимости от того, что конкретно было забронировано. Он и не думал о том, что тому это может быть неприятно, но если задуматься, то несколько раз в месяц Чонгука будил голос работника администрации, звонивший со словами, мол, этот непонятный, зацикленный на тебе музыкантишка снова просит тебя на рабочее место — и нам плевать, который час, плевать, что у тебя сессия и вообще отпуск. Будь добр явиться, потому что Мин Юнги — один из самых важных гостей у нас. Продолжил ли бы сам Мин приезжать из раза в раз, звони ему его продюсер или директор лейбла, даже если и со словами, что его зовёт Чонгук? Он бы приезжал. Он бы и в Сеул ради такого дела сорвался среди ночи, но спустя пару месяцев его бы тоже это задолбало. Учитывая, что Юнги редко в целом удостаивал Чона разговором, чаще поручениями и нечастыми упоминаниями их старых знакомых. Ему хотя бы мозга хватало вести себя адекватно и вежливо.       И поэтому он достает свой телефон, заходит в контакты и находит номер Чонгука — он знает, что тот не изменился. Где-то в памяти устройства до сих пор хранится непрочитанное несколько лет назад сообщение Чона — Юнги не знает, ненавидеть такую точную синхронизацию приложений или просто удивляться ей. Он чувствует на себе чужой пристальный взгляд, но всё равно нажимает на «вызов», надеясь, что его номер не чёрном списке вызываемого абонента. Через несколько мгновений он слышит звуки вибрации в кармане Чонгуковых брюк. Тот достает мобильник и ничего не выражающим взглядом смотрит на экран. Смотрит долго, не поднимая трубку.       На экране вызова их общее фото, сделанное на пятом или шестом месяце отношений. Оно простое, черно-белое, Юнги играет на гитаре, а Чонгук сидит рядом с ним на диване с закрытыми глазами и отдыхает. Их типичные, теплые вечера после школы, когда они сидели вдвоём в комнате Мина и говорили об их общем будущем в Сеуле — обо всём, что Юнги так внезапно сломал.       Он не может предсказать реакцию Чонгука так же легко, как раньше, и из-за размышлений Юнги чуть не упускает тихо сказанное:       — Я давно хотел увидеть это фото на экране, хён.       И в голосе снова что-то болезненное, сонное, уставшее, так хорошо сочетающееся с лицом младшего в данный момент. Даже солнечные лучи не помогают ему выглядеть хотя бы на один процент более живым. И на секунду кажется, что он скинет звонок, заблокирует номер и скажет, что хотел этого только для того, чтобы эта история получила хотя бы какое-то завершение.       Но большой палец касается зеленой кнопки и протягивает её по экрану.       — Чон Чонгук слушает.       — Гук-а, — говорит Юнги в микрофон, не отводя взгляд от младшего. Делает вид, что они не сидят в метре друг от друга. — Это Юнги. Прости что так поздно. Во всех отношениях. Я слышал, что ты в Тэгу и хотел кое-что спросить.       — Что такое, хён?       И Чонгук звучит так мягко, так доброжелательно, и даже черты лица заметно успели смягчиться за несколько секунд их разговора.       — Можешь приехать завтра ко мне? В дом родителей. Помнишь, где это? Я хотел поговорить.       — Ладно, хён. Я постараюсь заехать.       И он улыбается той мягкой, но выстраданной улыбкой. И хотя ещё совсем непонятно, что произойдёт и куда они свернут, Мин за несколько месяцев молчаливых встреч ни разу не заметил ненавидящего взгляда. И да, на нём всё ещё висит огромный груз вины, но если Чонгук может ему улыбаться и не смотреть взглядом, полным отвращения, то к чему-то хотя бы отдалённо хорошему они точно придут. Как минимум — закроют эту историю, придут к заключению, которое необходимо обоим.       А пока Юнги предложит Чонгуку занять его собственную кровать в чудом пустой спальне, а сам уляжется на неудобную софу в другом конце комнаты. Утром — просто, потому что Чонгук случайно разбудит его, когда будет вставать на зачёт в университете — он выгонит всех еле двигающихся знакомых из своего номера, оплатит завтрак Чону и не позволит ему приводить помещения в порядок. Вызовет горничных, что сейчас на своей смене, оставит младшему щедрые чаевые и отпустит с надеждой на то, что увидит его ещё раз ближе к вечеру.       Вечером Мин поймёт, что Чонгуку в качестве извинения и объяснения хватило часового альбома Мина, что играл в его наушниках неделями и позволял не срываться на музыканта всё это время. Теперь говорить настала очередь младшего. А что Юнги? Юнги любит слушать. И Чонгука, кажется, до сих пор тоже.