холодно

скучать - это одно. это, знаешь, как... было бы хорошо, если бы человек был здесь. в твоём случае это страдание.

Ⓒ А.С. Попов

саше 17 лет и он, пожалуй, никогда не поймёт, почему его жизнь настолько никчёмна, почему всё, что только происходит с ним, ощущается, как тот самый мерзкий вкус кислоты, доходящей до горла, что болезненно и медленно разъедает стенки желудка. каждый день пребывания в этом мире, каждый день существования в здравом рассудке, каждая секунда отдавалась болью в разных частях тела. но сильнее всего, наверное, болела голова от переизбытка стресса, от недостатка сна и главным образом от холода. казалось, что мозг промерзал с каждым днём всё сильнее. временами одиночество становится самым страшным приговором. всё познаётся в сравнении. не будь этих счастливых тёплых дней, кто знает, может быть леонтьев меньше страдал бы от этого замогильного холода. сердце болезненно сжималось и резонировало от каждой тёплой мысли, где-то внутри было настолько пусто, казалось, что только алкоголь способен заполнить дыру, хотя бы частично. а ещё алкоголь может согреть вечно мёрзнущие конечности. он разгоняет по ним тепло, хоть оно и искусственное, не совсем искреннее, нечеловеческое, но оно хоть какое-то. саша начинает забывать, как ощущается человеческое тепло, и понимает, что проще всего было бы и вовсе не знать о его существовании. теперь же у него сформировалась нездоровая зависимость от него, юношу всего ломало и выкручивало наизнанку из-за отсутствия такого важного фактора на протяжении трёх долгих месяцев жизни. он и сам не знал, как смог вообще пережить эту осень, она казалась бесконечной, убийственной, очень тяжело давался каждый день, и саша был готов повырывать все листы разом из календаря, если бы это помогло ускорить время. он ненавидел ветер, который пробирался под толстые слои одежды, и чёртовы листья, которые так издевательски шуршали под ногами, напоминая о том, как долго он их ещё не увидит зелёными в кронах деревьев. это разбивало ему сердце и казалось, что с каждым шелестом, раздающимся под ботинком, сердечко всё громче трескается. солнце всё-ещё светит, но как-то совершенно иначе, неправильно, совсем не так, как оно светило летом. - сашка, тебе уже 17 лет, - зачарованно тянет щиголев, которому совсем недавно исполнилось 20. он подпирает рукой голову и смотрит в чужие глаза с какой-то гордостью. словно леонтьев его ребёнок, дню рождения которого он радовался больше, чем своему собственному. - это упрёк? - усмехается леонтьев, чьи локоны небрежно разбросаны по чужим коленям. он приподнимает брови вопросительно, упирается взглядом в карие глаза напротив и не смеет от них оторваться, слишком магнитные эти очи. - нет, это восхищение, - шура ласково треплет чужие волосы своей большой и тёплой рукой. он младшего ценит даже за мелочи. и он находит даже в простом дне рождения повод гордиться тёзкой. повод похвалить его. повод поблагодарить его. просто за то, что он здесь, что он дожил до 17 лет не смотря на всё, что происходило в его жизни. поручик наклоняется ближе и ещё что-то нежно шепчет, закрывая сашу от назойливых солнечных лучей, которые даже в тени как-то умудрялись прокрасться через листву дерева и щипали глаза. сашка только густо краснеет, вслушиваясь в хриплую и порой не совсем складную речь. щиголев говорил от чистого сердца, иногда путался в словах и не мог состыковать их меж собой, но суть их была не всегда важна. саша знает, что ему говорят о любви. и кроме этого осознания ничего не важно. он сосредоточен на горячем дыхании прямо над ухом, ему щиголев представляется в такие моменты только огнедышащим драконом, и кажется, что ещё несколько секунд, и ухо леонтьева просто сгорит. он совсем непривык к такой близости. но это не значит, что она ему не нравится. где-то в груди что-то трескается и лопается от самых ярких воспоминаний. они вроде как должны греть душу своей прекрасностью, но на деле только всё усугубляют. становится ещё холоднее от осознания, что поручика нет рядом. он не здесь, он далеко, он не с ним. его не будет так близко, больше никогда не будет. леонтьева бросили, оставили на произвол судьбы, как маленького котёнка. его вышвырнули просто так, он не успел даже нашкодить, он ничего не сделал, он не заслужил этого одиночества и боли. саша понимает, что он не просто скучает, он тоскует, как пёс. он чувствует, что сходит с ума и приобретает животные повадки. а некоторые желания даже на животные не схожи. ему хочется, чтобы его снова изнутри сжигало, гораздо легче было бы просто сгореть во всех этих ласках, которыми его осыпал старший. хотелось получить ожоги всех возможных степеней, саша уверен, что шура вполне способен был их оставить, если бы отдавал всё без остатка, но он не делал этого, видимо, боялся навредить. леонтьеву старший представляется только как нечто пылающее. каждое прикосновение было горячим, он рассчитывал, что старший поделится жаром в холодную пору и сашка наконец сможет согреться. хоть одну зиму он точно должен был провести в людских объятиях. ему слишком надоело упираться спиной в холодную стенку, поэтому нравилось, когда сзади сидел щиголев. саша хотел бы удерживать его рядом с собой насильно, саша мог бы приковать того к себе даже наручниками только ради собственной выгоды и в ущерб интересам старшего. но он понимал, что так нельзя. он слишком сильно дорожил им, именно как человеком, личностью, а не просто телом, которое физически его согревало. поэтому он уважал выбор шуры, пусть этот выбор и принёс ему адские муки. - саш, нужно поговорить, - заявил поручик в один из тёплых августовских вечеров. они встретились снова, очередной раз умостились под любимым деревом, но щиголев долго молчал, не говорил ничего, он только бесприрывно наглаживал чужие волосы и смотрел куда-то в сторону, размышляя. - о чём? - сашка тянется рукой к чужому лицу, собирается погладить щетину старшего и успокоить его. он выглядел нервным, поэтому саша ожидал услышать от него что-то тревожное, какие-то неприятные новости или глубокие размышления о насущных проблемах. но он даже не успел прикоснуться к чужому лицу, как щиголев всё оборвал парой слов. ладонь леонтьева, такая холодная не смотря на тёплую погоду, застыла в воздухе. - о нашем расставании, - щиголев осторожно проводит рукой по чужим волосам, пытается успокоить, ведь он предвидел чужую реакцию. вот он, сашкин страх, вот этот момент, от него нельзя убежать. и пусть встречались они не так долго, сашка каждой клеточкой тела боялся, что его бросят. он слишком быстро привязался, для него щиголев стал спасением, и ему просто не хотелось верить в то, что однажды он его потеряет. - о чём..? - почти восклицательно повторяет леонтьев, поднимая голову с чужих колен и переходя в сидячее положение. сердце бешенно колотится, а в лицо сильно ударяет поток холодного ветра. руки покрываются мурашками и саша понимает, что осень совсем близко. - нужно расстаться, саш, - щиголев хватает его за руки и что-то ещё говорит, о чём-то кричит прямо в лицо, пытается достучаться, как-то успокоить, о чём-то договориться, но всё это бесполезно, саша его больше не слышит. в его ушах стоит шум и тонкий писк, а тело съёживается так, словно было облито ведром ледяной воды. он не хочет знать, почему и зачем это, смысл чужих слов всё так-же не имеет знания. саша знает, что его больше не любят. и от этого ему резко становится очень больно. саша в течении долгих осенних месяцев ищет самые различные способы, чтобы согреться и заполнить пустоту в душе. лучше всего помогал горячий чай, тёплый плед, и обогреватель, всё по классике. но временами он так-же приобщался и к употреблению алкоголя. любыми способами он выжимал из окружающей среды капли тепла, агрессивно доказывая своё право быть согретым этой осенью. он не выходил из дома без веского повода, но даже дома под батареей с чашкой кипятка (кофе или чая) он не чувствовал себя полноценным. чего-то всё-равно не хватало, и это что-то к нему уже никогда не вернётся. - смотри, какие ромашки, - щиголев улыбается во весь рот и достаёт из своего рюкзака венок. обычно такие венки плетут из одуванчиков, это проще всего. но шура не из простачков, поэтому его венок особенный, - это для тебя, - саша непроизвольно наклоняется немного вперёд и на голове у него в ту же секунду уже красуются жёлто-белые цветы. - спасибо, - саша кладёт руку на грудную клетку, чтобы удержать сердце, которое сильно затрепетало от такого подарка. улыбка сама нарисовалась на лице, он не смог бы её сдержать, да и не хотел. шуре он хотел дарить свои самые яркие улыбки, - а я твоего достоевского принёс... не могу сам читать, давай вместе? по одной страничке, - леонтьев открывает свой рюкзак и достаёт оттуда "белые ночи" с немного затёртой жёлто-зелёной обложкой. недавно шура узнал о пристрастии сашеньки к русской классике, поэтому начал потихоньку отдавать ему все те книги, которые прочитал уже очень давно. - конечно, давай, - щиголев плавно перенимает из чужих рук книгу и, открыв в нужном месте, где торчала какая-то самодельная голубая закладка, начинает читать. а сашка придвигается к нему поближе, чтобы видеть текст и лучше слышать чужую речь. ему очень нравилось, как старший читал, он это делал даже лучше, чем разговаривал в обычных беседах с людьми. казалось, будто он сам писал эти книги, или как минимум перечитал их сотни тысяч раз, заучил перед тем, как читать их вслух сашеньке. теперь эта книга пылилась на полке, среди других таких же прочитанных произведений достоевского. саша читал его запоями, находя себя в отдельных образах. почему-то с поручиком они не задумывались о всей грусти того, что они читали вместе. но после его ухода саша понял весь смысл депрессивных текстов фёдора михайловича. возможно все подаренные поручиком романы были намёком на то, что всё закончится? те же "белые ночи" - произведение об одиночестве и безответной любви наивного мечтателя... в таком случае сашка был последним глупцом, раз не заметил намёков. это его и печалило. он думал, что всё навсегда. а любовь прогорела, как большой костёр, в который какой-то глупец бросил разом все дрова, спалив за час то, чем можно было бы греться до самой весны. саша делает глоток крепкого кофе без сахара, ему плевать на вкус. главное, что напиток согревает нёбо и стенки желудка. за всё время леонтьев уже успел немного свыкнуться со всеми трудностями и ему хотелось верить, хотелось навязать себе мысль о том, что проблема не существенна. сознательная часть мозга именно об этом и твердила. жил же как-то до этого лета, один на один со своими мыслями, со своим ярким и красочным внутренним миром, и никакой холод его так не ломал морально и физически. раньше юноша не нуждался в какой-либо поддержки извне, но нет же, нужно было щиголеву ворваться в эту одиночную камеру, навести свои порядки и, испугавшись последствий, дать дёру после того, как устроил в чужой жизни тотальный бедлам. неужели нельзя было оставить всё так, как есть? для чего он так? так жестоко... саша осознал вдруг, что он старшего частично ненавидит за это. конечно, хорошо, что тот вовремя остановился, кто знает, может быть позже было бы ещё хуже. но юноше очень сильно хотелось, чтобы такого человека, как поручик, вовсе в его жизни не было. он бы даже не узнал в таком случае, что же значит это сопливое, заезженное, тривиальное и даже в какой-то степени наивное слово "любовь". жил бы без этого как-нибудь. жил бы так, как раньше. но щиголев внезапно и стремительно ворвался в закрытое сердце, и решительно отказался его покидать, он поселился там однажды, крепко вцепился и впердь не собирался исчезать из памяти. - юноша! - услашал однажды замечтавшийся леонтьев на улице незнакомый голос, прямо над ухом. его целиком поглотили мысли об окончании учебного года, ему нужно было спешить в школу, ведь там он должен был готовиться к небольшому концерту. его попросили сыграть на гитаре на последнем звонке, и он не смел отказаться. планы и переживания затянули в свою пучину, поэтому когда его окликнули, он очень сильно встрепенулся. - а? - один только звук срывается с уст, сашка выдергивает один рабочий наушник и испуганно оборачивается назад. сзади стоит парень не существенно старше его, а глаза у него так и искрятся какой-то добродушной и честной радостью. - ты обронил, - и собеседник вдруг протягивает ему его каподастр, который он бросил в маленький карман чехла с гитарой, да в спешке, похоже, запамятовал застегнуть молнию. - с-спасибо, - растерянно шепчет леонтьев, но мысли его вдруг заполнились чужими руками, которые едва коснулись его собственных ладошек. руки собеседника тёплые. он никогда таких тёплых рук не касался. - шура! - кареглазый вдруг очень крепко пожимает чужую руку, ухмыляется по-доброму и, по нему видно, жаждет узнать имя рассеянного юноши. и очень удивляется, когда брюнет слегка пунцовеет и его уста расплываются в кривой улыбке. - я тоже саша, - вдруг хихикает младший и сильнее сжимает чужую ладонь в своей. не хотелось её отпускать, хоть и было крайне неловко так долго держаться за неё. стены квартиры словно давят, хочется покинуть их и подышать свежим воздухом на улице. саша уже трижды поступал подобным образом, без причины покидал своё жилище и шёл, сжав зубы, на прогулку хоть с кем-то из старых друзей. но после подобных гулянок становилось только хуже, ничего тёплого ему никто так и не дал, а конечности так промерзали даже сквозь толстые стои тканей, что по приходу домой приходилось отлёживаться в горячей ванне по 40 минут, чтобы ноги и руки снова могли функционировать. в такие моменты проскальзывала мысль взять в руки бритву и изувечить собственное тело, но саша отгонял подобный вздор, мотивируя себя жить самыми тупыми способами. им овладевали страхи перед болью, но сильнее всего был страх вечного холода. он специально о них думал, о страхах, только чтобы не дать себе сорваться. он не знал, ради чего ему жить дальше. но умереть в 17 лет, так и не узнав, что такое настоящая, яркая, полноценная и красочная жизнь... этого он и боялся. не хотелось проебать одну единственную возможность реализоваться в этом мире. ведь после смерти может не быть вообще ничего. не так давно его друг детства сказал ему несколько слов при встрече, как только услышал совсем немного подробностей последних событий. сашка не привык рассказывать всем подряд о том, что с ним, но на его лице было написано всё, только без подробностей и конкретики. поэтому тот, с кем он провёл долгие 6 лет в крепчайшей дружбе, сразу понял, что нечто происходит в жизни товарища. его слова на долго осели тяжестью на душу, но в то же время заставили задуматься обо всём ещё раз, заставили посмотреть на ситуацию под другим углом. "другие ведь живут совсем иначе. да, порой от нас это не зависит, но ты просто задумайся, другой человек на твоём месте совсем иначе бы воспринял реальность. попробуй объяснить себе это. нужно сбить фокус с чужого образа и посмотреть на себя!" - да, слова не самые трогательные, они не грели и не теплили надежду. но в то же время эти слова заставляли раскрыть глаза. и саша понял, что он тоже способен пережить все невзгоды. в конце концов он у себя один, и он один будет с самим собой до конца, никто больше не пройдёт вместе с ним по его пути до самой могилы. когда-нибудь всё это покажется просто сущим бредом, ну, а до тех пор, ему бы очень хотелось обмануть себя как угодно, только бы не опустить руки. саша бы очень хотел увидеться с другом снова, но усталость не давала ему и шанса покинуть квартиру. родные серые стены будто заговорили с ним, они стали шептать ему ласково, они хотели заворожить его, убаюкать, только бы он остался дома. саша чувствовал, что он засыпает, ему чертовски холодно, но тело совсем выбилось из сил, оно не способно больше бороться с усталостью. после долгих бессонных ночей, когда он особенно сильно промерзал и не мог уснуть, нужно было как-то восполнить запасы энергии. кофеин совсем не взбодрил. только расслабил. леонтьев знает, после того, как он поспит, ему будет ещё сложнее прийти в себя, но в это мгновение шёпот стен громче голоса здравого рассудка. сейчас он встанет, отнесёт кружку на кухню, и пойдёт спать на диван, где его ждут несколько пледов и мягких подушек. а все последующие свои проблемы саша решит уже потом. он не способен думать, читать, работать, тосковать, злиться, ненавидеть или любвить, когда его мозг растекается, сознание смазывается и слипаются глаза. он хочет уснуть и посмотреть какой-нибудь интересный сон о том, что ему бы понравилось. он очень надеется увидеть сказочную страну, яркое голубое небо, тёплое солнце и мягкую траву. и если именно это и нарисуется в сновидении, он неприменно проснётся в лучшем расположении духа. - саш, почему у тебя снова руки холодные? - шура хватает чужие ладони и начинает растирать их заботливо. только сашка знает, что это почти бесполезно, хоть и лето на дворе, жара под 32 градуса, а кончики пальцев так и остаются привычно ледяными, и это сашку смешит, - ты как покойник... надо тебя оживлять. - и как же? - сашка поднимает взгляд на чужое лицо и усмехается, а поручик в этот момент сильнее сжимает его ладони и придвигается поближе, после чего крепко целует его, целует так, будто прощается. поцелуй долгий, действительно живительный и ободряющий. кровь по жилам начинает бежать гораздо быстрее и у сашки от этого даже кружится голова. - ну как? помогло? - шура прерывает поцелуй так же резко, как и начал, шумно втягивает воздух ноздрями и усмехается. - оживляй меня так каждый день, пожалуйста, - леонтьев роняет голову на чужое плечо, предпринимает попытку скрыть алеющие щёки, но это бесполезно, старший уже их заметил. их ветвистая липа навсегда останется свидетелем каждого такого поцелуя, каждого нежного слова и прикосновения. они почти нигде не гуляли больше, только в этом лесопарке, и сидели всегда под одной и той же липой. в её тени было всегда сухо и уютно, к тому же, со стороны почти никто не замечал присутствия двух парней. они могли спокойно отдавать друг другу нежность, не боясь чужой ненависти и желчной зависти. здесь, под листвой этой чудесной липы, существовали только они одни, и никто не мог помешать двум сашам. не так давно, в начале октября, леонтьев гулял в этом лесопарке, один, ему очень хотелось посмотреть на липу. она стала ему как родная, если не больше. он шёл, весь укутаный в самые тёплые вещи, старался не намочить ноги, но слишком поздно понял, что эта затея была напрасной тратой нервных клеток и времени. дерево стояло совсем голое, словно осиротевшее без своих влюблённых друзей, которых оно оберегало и прятало долгие три месяца. ветер зашумел в ветвях, когда саша, роняя слёзы, всё-таки осмелился подойти поближе. он шёл и не смотрел под ноги, совсем. грязь и лужи больше не волновали, ему казалось, что под ногами всё-ещё была густая трава. - сашка, хочешь сюрприз? - щурится щиголев и ставит подбородок на руку. в такие моменты старший похож на настоящего чеширского кота. - ну, давай, коли предлагаешь, - саша вынужден встать вместе с шурой, но далеко идти не приходится, достаточно было обойти ствол дерева. - смотри, - шура проводит рукой по коре, словно разглаживает ткань, а после тычет пальцем на небольное сердце с буквами внутри, - это я вчера вырезал, после того, как ты ушёл. - а почему "с + ш"? - сашка хватается за чужую руку, крепко сжимает её, переплетая пальцы, и блаженно расслабляет веки. смотреть на эту красоту с другим выражением лица невозможно. - ну, как же... "саша плюс шура"... - старший поясняет несмело и закусывает губу, даже мычит тихонько, - не мог же я написать "саша плюс саша". тебе не нравится? - вдруг он отрывается от своего произведения и смотрит слегка напуганно в серые глаза леонтьева. - ты чего? очень нравится! - сашка лезет обниматься, чем почти сбивает с ног, ластится поближе и улыбается. ему тепло, ему душевно тепло, и с этим чувством ничто несравнимо. блядское сердце на месте, но смотреть на него без слёз невозможно. сашка стремительно моргает и пытается успокоиться, проводит рукой по стволу дерева, по вырезанным на коре буквам, но они больше не греют руку. потому что эти буквы больше ничего не значат. они потеряли всякий смысл, во всяком случае для саши точно. теперь это можно расшифровать как угодно, хоть "сутенёр плюс шлюха". но это нечто уже никогда не будет нести свой первоначальный смысл. он смог смириться даже с этим. спустя почти два месяца он позабыл о несчастном дереве, от которого тогда еле как ушёл, стоял как вкопаный почти 20 минут, а потом просто убежал, не оглядываясь. этот лесопарк он сам себе пообещал больше не посещать никогда, ни под каким предлогом, и уж тем более не подходить к старой раскидистой липе. довольно с него ностальгии. но сейчас, стоя на кухне с кружкой недопитого кофе и пледом на плечах, он понял, к чему всё шло. осень была только предупредительным выстрелом. а за ним последовал прямой выстрел прямо в сердце. за окном шёл снег. огромные хлопья сыпались с неба, будто кто-то разорвал огромный мешок. такого снега сашка не видел никогда. от вида этой белезны где-то в груди защимило и пуще прежнего заледенело, заболело и заныло сердце. он физически не мог на это смотреть. - сашка, я обещаю тебе, зимой я тебя из постели не выпущу. будешь спать целый день, а я буду тебя греть. слёзы сами покатились по щекам, саша их даже не почувствовал. что-то изменилось в это же мгновение, но он всё-ещё жутко хотел спать. только вот вместо того, чтобы завесить шторы и спрятаться в куче одеял от наступающей зимы, сашка от чего-то вдруг ринулся к окну. дрожащими руками он повернул белую ручку и распахнул его настежь. на улице мороз. он ударил по голове с такой силой, что всякая трезвая мысль, пусть бы она там и была, теперь уж точно выветрилась. сашка смотрел на снег не как человек, даже не как животное. он смотрел на него так, словно жил до этого на другой планете, где не существовало и вовсе никакой зимы. снег сыпался и в окно, от порывов ветра шторы колыхались, но до всего этого ему не было дела, он смотрел, как заверожённый, и всё сильнее высовывался из окна. как он остановился - этого он и сам не знал. тело само как-то остановилось на последнем мгновении, саша доверился самому себе, он верил, что не выпадет. снежинки застревали в волосах и падали на ладони, они не таяли, оставались лежать на сухой коже. даже эти малышки шептали леонтьеву о чём-то, но шептали все разом, от того было затруднительно разобрать, о чём же именно они говорили. было тошно, ведь саша прекрасно знал, что все они твердят ему о шуре. окно так и остаётся открытым, а холодное тело в безвольном полёте молча молится, только бы после удара о землю он смог вернуться в тёплое лето...