Без сахара

Есть что-то особенное в том, как Тайлер Галпин ставит на замызганный столик кафе маленькую фарфоровую чашечку с плещущейся тьмой внутри. В его мягких чертах, в нежном спокойном голосе и слишком открытом, незащищенном взгляде будто прячется грусть. Тайлер наклоняется к низкому столику с чуть скошенной, искривленной улыбкой на обветренных губах. Русые спутанные кудряшки падают на его высокий лоб, а взгляд прожигает ее, Уэнсдей, тоненькую, хрупкую фигурку. Как-то так мучительно выжигает клеймо на коже из — прими меня, прими меня, прими меня. — Я надеюсь, он без сахара? — Уэнсдей неопределенно дергает острым плечиком и лишь украдкой смотрит на него поверх своих черных пушистых ресниц. Спрашивает неопределенно, чуть сминая зубами кроваво-алые губы. Точно и не про кофе, а самого Тайлера — который наверняка на вкус как карамельный тягучий сироп, как слепленный подтаявший сахар, от которого в желудке разовьется изжога. И все-таки, все-таки, когда Аддамс оказывается в плену его глаз, подсвеченных изнутри теплом, точно две горящие из темноты лампочки, ей совсем немного хочется проверить собственную теорию. Что случится, если она впустит Галпина в свое личное, охраняемое пространство? Какова вероятность сохранности сердца и здравого смысла? — Конечно, а еще он черный, как твоя душа, Аддамс. — Хм, — Уэнсдей проглатывает эту шутку-клише слишком уж миролюбиво, с интересом заглядывает в кружку, внутри которой плещется горькая чернильная жидкость, исходя по поверхности белесой дымкой, а затем вновь на Тайлера. На его ямочку в уголке улыбки, на его чуть нескладное мягкое тело и в глаза, внутри которых с легкостью найдет свое собственное отражение. — Не настолько черный, Галпин. Еще в мире не был выведен тот сорт кофе, который сполна отразил бы мой внутренний мир. Уэнсдей чуть улыбается, микроулыбка для нее почти подвиг, почти откровенность. Ей неуютно улыбаться, точно она совершает каждый раз страшный грех, когда губы рисуют дугу, как чертова перевернутая радуга, а сердце тянется к мальчишке, точно его внутренний мир — склеп и кучка оживших мертвецов. Но там лишь патока и сахар, там розовые закаты и нежная пенка поверх капучино. Там хрупкость и мягкость, с которой Аддамс совершенно не умеет обращаться. Это не как препарировать белок, разрезая их тушки тонким острым скальпелем с холодным академическим интересом. Рядом с Тайлером горячо отчего-то, как в Преисподней, если бы там было в моде развешивать рождественские гирлянды, а вместо котлов стояли бы уютные камины. Как-то так странно кожу обдает кипятком, но совсем не больно. Держись от меня подальше, пожалуйста, держись. — Я бы мог его изобрести для тебя, может, тогда бы я понял, из чего же сделана Уэнсдей Аддамс. Тайлер мягко усмехается, приземляется рядом с ней, случайно касаясь бедром и коленкой ее холодных ног, обтянутых тонким капроном колготок. И там, где она его чувствует, — снова это тепло, не кусается, а растекается точно расплавленное солнце. Кажется, это называется у нормисов «флиртом», когда человек пытается подать явные сигналы своей заинтересованности, говоря что-то подобное. Но Галпин вовсе не ловелас и не коллекционер девичьих сердец, у Галпина в глазах то нежность, то скрытая тоска. Галпин ходит к психотерапевту, а еще в лес, где обитает чудовище. Галпин и за ней ходит и не боится, в то время как любой нормис, дарящий девчонкам красивые слова в пестрых фантиках, дал бы от нее деру. Принял бы веру, возвел бы ее в статус своего личного кошмара или возмездия за греховные деяния. С Галпином, очевидно, не все в порядке, но его мягкий искренний голос сглаживает все неровности и трещины, делает все незначимым и далеким. Тайлер принимает ее в свой мир, называет «чудачкой» и касается плеча, точно пытается стать еще ближе, замерзнуть в ее арктической холодной бледности. Быть может, и солнце устает светить, и тогда оно начинает искать достойный способ умереть. — Нет уж, я не хочу, чтобы каждый мог разгадать этот ребус. Я бы предпочла остаться собой без лишних зрителей. Уэнсдей откидывается на спинку диванчика, устало прикрывая веки. Представляет, как кто-то действительно приподнимает шторку из ее темноты, а там оголенные ребра и пылающая синим пламенем душа, и чьи-то пальцы трогают ее под кожей, тянутся к мечущейся душе. Почему-то пальцы эти длинные, теплые и шершавые. А еще пахнут молотой арабикой и корицей. И от этих мыслей тело пронзает удар электричества, заставляя волоски на руках встать дыбом. — Уэнсдей, а я тогда кто? Тоже зритель? Тайлер проникает в ее мысли и забирается под кожу, точно укол с инъекцией, воткнутый в полупрозрачную синюю вену. Резко, оглушительно-болезненно. Это пройдет, это пройдет. Аддамс твердит как мантру, как проклятие или заклинание по изгнанию улыбающихся неловких старшеклассников из своего слишком черствого для подобного сердца. Только все равно то бьется оглушающе, резко вдавливается в ребра, когда Тайлер бесцеремонно тянет на себя ее темную косичку, играясь с ней, точно дите малое. Смотрит терпеливо, только краешек губ слегка дрожит, будто мелкая рябь на гладкой воде. Галпин ждёт ее ответ, терпеливо, слегка нервно, но не подает виду. Только во взгляде его карем сходят шелухой мягкость и тепло, глаза его медленно остывают, как недопитый кофе в чашке рядом с правым локтем. — Ты не можешь быть зрителем, Тайлер, боюсь, тебе не потянуть билеты на это импровизированное фрик-шоу. Уэнсдей качает головой, но делает вид, что не замечает, как его теплые пальцы перебираются с ее волос на поверхность стола, а затем с веселым постукиванием опускаются на ее ладонь, лежащую между ними на жесткой коже дивана как последний барьер. Тонкая, непрочная стена, которую Тайлер Галпин сносит ко всем демонам одними лишь касаниями и слишком мягкой, плюшевой даже, улыбкой. Он вплетает в нее свои пальцы, горячее смешивается с ледяным, дыхание чуть срывается, но Уэнсдей лишь царапает черными ногтями тыльную сторону его ладони до красных разводов. Потому что так нечестно. Слишком грязный прием, Галпин, пробраться в сердце улыбками и без спросу взять за руку. — Эх, а я так надеялся посмотреть на цирковых горилл в черной фате или клоунов с бензопилами. Или, может, у тебя там шабаш ведьм с жертвоприношением? Полупустое кафе тонет в тихом медовом свете, за окном расползается темень. Мир сужается до одного единственного столика, перестает иметь значение. Становится бездарной, слишком пестрой картонной декорацией; или это чувства Уэнсдэй неведомым образом обостряются, а тело чувствует каждой пульсирующей клеточкой присутствие мальчишки с неряшливой прической рядом? И так странно хорошо: от его шуток, от его попыток понять ее, а не осудить, не выставить ее тем, кем хочется, без истинной сути. Точно Тайлер Галпин знает, что Уэнсдей и правда внутри — горькие угли от костра, пепел и чистый мертвый снег. В ней нет ни грамма сахара, но он не просит от нее сладости. Пока Аддамс царапается, он только чуть морщит лоб, вздрагивает, но не высвобождает руку и продолжает улыбаться. Уэнсдей затащила его в логово к злодейке, к чудовищу, а он простил ей и это. Только чуть морщился от боли, когда она обрабатывала глубокий порез, вспарывающий кожу до разодранной плоти. Даже не дула после того, как вылила антисептик на рану, не пыталась его утешить. — Я ведь чуть тебя не убила… Ты мог умереть. — Но я же выжил, я сильнее, чем ты думаешь. И правда, Тайлер не врет. Кажется, он и правда сунется за ней и в кусачее, обжигающее кожу пламя, и нырнет под воду в поисках морского чудища для экспериментов. А быть может, Тайлер видит в ней не спасение, а погибель. Тянется как солнце к ночной мгле, чтобы навсегда захлебнуться в ней и погибнуть? Как утопленник, в поисках подходящего камня, чтобы привязать его к веревке и броситься на самое глубокое дно. Уэнсдей перестает царапаться, замирает и не может поймать вырвавшийся из груди горький вздох. Не повторяй моего пути одиночки, я ищу смерти лишь потому, что нахожу в ней человеческую суть и красоту увядания. Но ты, неужели и ты ее ищешь? Зачем тебе я, зачем? — Что такое, Уэнсдей? Шутка была уж совсем плоха? Тайлер встревоженно вскидывает брови и напрягает плечи, чуть собирая себя, группируясь на этом красном неудобном диванчике. Аддамс видит, как его улыбка трещит по швам, как глаза влажно мерцают в свете чуть покачивающихся ламп, точно в них вот-вот разразится стылый ливень. И все-таки идея уже закралась в ее разум и выстроила там свой четкий алгоритм. Теория, которая требовала, тихо упрашивала подтверждения на практике. Поэтому Уэнсдей, несмотря на странное чувство, щекоткой гуляющее в ребрах, все-таки это делает: чуть привстает, мажет кончиком холодного носа острую скулу Галпина, а затем касается алыми губами его кожи, там где щека в росписи из мелких морщинок и родинок. Теплая, мягкая на ощупь и соленая на вкус. Уэнсдей чувствует, как он вздрагивает, как мурашки заполняют его тело от ее близости, особенно, когда она для надежности чуть прикусывает его щеку и тянет на себя. Нет, ни грамма сахара. Такая же солоноватая, с горчинкой даже. — Мне расценить это как «да, Тайлер, ужасная шутка» и больше не упоминать при тебе горилл в фате? Аддамс отстраняется неловко, чуть поджимая губы. Нет, совсем Тайлер не приторный, и в желудке не полыхнуло от несварения. Кажется, там вспорхнули бабочки, воскресли из мертвых после того, как Уэнсдей раз в двадцатый поймала их всех и заколола мысленно булавками. Но стоило ей поцеловать укусить Тайлера, как эти проклятые насекомые всколыхнулись внутри чувством легкости и опасной эйфории. А желание поцеловать, по-настоящему поцеловать Галпина возрастает в геометрической прогрессии. — Все-таки без сахара, — Уэнсдей чуть улыбается, в то время как в ее чернильных глазах плавится согревающее до самых костей желание — впечататься алым в его бледные губы, оставить укусы, содрать корочку с губ, утонуть в нежности. — Ты сегодня жутко странная, знаешь? — Тайлер недоуменно фыркает, трет шею пальцами, моргает чаще, чем обычно, точно пытается понять, не подменили ли Аддамс на клона. — Сочту это за комплимент. Уэнсдей гордо приподнимает подбородок, скрещивает руки на груди и смотрит на него прямо и честно, больше не боясь получить несварение или же от непривычки тошноту от его сладости, от его приторности. Кажется, они оба без сахара. Внутри у обоих так много соли, что хватит на то, чтобы засыпать ими их могилы, когда придет черед ложится в землю. Траурный снег, невысказанная, закостенелая боль.