Краски

Спине мокро, прохладно и немного щекотно. Аль-Хайтам неуютно ведёт плечами и хмурится. Читать, лёжа на животе неудобно. Он чувствует прохладную, немного влажную ладонь на пояснице и вздрагивает. Кавех шепчет тихо, с каким-то благоговением: — Не шевелись, — и снова ведёт кистью по спине аль-Хайтама. Аль-Хайтаму щекотно, но он послушно не шевелится и упорно пытается сосредоточиться на буквах и смыслах. Выходит плохо. Кавех, сидящий верхом у него на бёдрах, почти не дышит. Касается кистью легко и мягко. Рисует. Аль-Хайтам сам не знает, почему согласился. Он утыкается лбом в книгу, пряча улыбку. Он себе нагло лжёт. Аль-Хайтам чуть прогибается. Кавех тихо на него ругается, чуть надавливает ладонью на поясницу, говорит не дёргаться. У аль-Хайтама в голове пусто. Все цифры, которые он так тщательно запоминал, трактаты, которые он заучивал, научные работы — всё, что раньше он бережно хранил в своей голове, выветрилось, испарилось, словно роса по утру. У него в голове лишь мягкие, влажные, прохладные касания кисти. Холодная, почти ледяная от волнения, и потная ладонь Кавеха на пояснице. Кажется, он начинает понимать. Понимать Кавеха, живущего чувствами и эмоциями. Понимать искусство. Аль-Хайтам старается не шевелиться, оборачивается через плечо, вглядывается в лицо Кавеха и ловит, запоминает, каждую деталь. Кавех хмурится, чуть пожёвывая губу, смотрит внимательно и сосредоточенно. У него волосы собраны в слегка небрежный пучок, он проводит рукой по лбу, сердито сдувает выбившуюся прядь и немного сильнее надавливает на поясницу аль-Хайтама. — Не шевелись. Да, аль-Хайтам начинает понимать искусство. Ведь сам Кавех — это искусство. Он кладёт голову на руки, считает огоньки горящих свечей, вслушивается в вечерний шум с улицы. Из-под полуприкрытых век внимательно следит за их тенями на стене. За аккуратными, неожиданно немного робкими, движениями рук Кавеха. За тем, как он окунает кисть в краски, подносит её к спине аль-Хайтама и ведёт, выводя линии, складывая их в рисунок на гладкой, белой коже. За тем, как Кавех лёгкими, осторожными, почти нежными касаниями кисти, превращает самого аль-Хайтама в искусство. Аль-Хайтам приподнимается, стараясь как можно меньше ёрзать, оборачивается, до боли выворачивая шею и смотрит на Кавеха. А потом, пока тот не начал возмущаться, тихо, серьёзно и задумчиво спрашивает: — Кавех, что такое любовь? — Кавех замер, так и не коснувшись кистью спины аль-Хайтама и, задумчиво рассматривая свою работу, легко огладил поясницу аль-Хайтама большим пальцем той руки, которой прижимал его к постели. — Любовь — это чувство. Аль-Хайтам закатывает глаза и привычно раздражённым тоном отвечает: — Я знаю, — а потом, вернувшись к тихому и задумчивому тону, спустя несколько минут снова спрашивает: — Как это — любовь? Ты знаешь? — Кавех, всё ещё рассматривая узоры на спине аль-Хайтама, задумчиво качает головой. — Думаю, когда хочется защищать и всегда быть рядом. Помогать, поддерживать и всё такое. Когда хочется радовать и радость другого делает тебя счастливым. Я и сам не до конца понимаю. А теперь будь добр, ляг и не шевелись. И аль-Хайтам послушно ложится, глубоко задумавшись. У Кавеха зубы белые, ровные и крепкие, с чуть выступающими клыками. Он умеет улыбаться с угрозой, с насмешкой, с хитрецой, с чувством собственного превосходства. Да, у Кавеха очень красивая улыбка, даже когда это предостерегающий оскал. Ещё Кавех много смеётся. Он всегда хватается за живот, чуть опускает голову вниз, жмурится и смеётся. У его глаз собираются морщинки, а улыбка совсем другая. Видя эту улыбку аль-Хайтам и сам против воли улыбается. Слыша этот смех, ему самому хочется смеяться. Рядом с Кавехом суматошно и громко. Сплошная суета и хаос, беспорядок и перекрикивания. Он сам был источником этого хаоса, носил за собой на хвосте воодушевление и суматоху, словно вестник бедствий. Рядом с Кавехом всегда было тепло и ярко, так притягательно-приятно, что хотелось остаться подольше, помочь, успокоить и подбодрить. Возможно, только возможно, аль-Хайтаму рядом с Кавехом уютно. Аль-Хайтам и сам не заметил, когда рядом с Кавехом, особенно наедине, он стал мягким и податливым, словно подтаявшее масло. Как он стал соглашаться, меньше спорить и огрызаться, иногда подшучивать и ненароком касаться. Аль-Хайтам вглядывается в их тени. Кавех статный, озорной, наглый и яркий. Сейчас он спокойный, сосредоточенный и очень красивый. Хотя Кавех всегда очень красивый. Аль-Хайтам легко улыбается. Он попался. Когда Кавех заканчивает и позволяет аль-Хайтаму сесть, тот, не оборачиваясь, чуть вжимая голову в плечи, тихо и задумчиво спрашивает: — Ты когда-нибудь любил? — стук кистей, которые Кавех промывал в чашке с чистой водой, стих. Кавех задумчиво повертел их в руках, внимательно рассматривая, глянул на спину аль-Хайтама и, пожав плечами, легкомысленно улыбнувшись, ответил, глядя в серый затылок: — Не думаю. Аль-Хайтам опускает голову чуть ниже, а потом, когда Кавех несколько раз фотографирует его спину и садится позади, рассматривая фото, аль-Хайтам берёт себя в руки и расправив плечи, разворачиваясь к Кавеху, тем же тоном, что и прежде, он спрашивает: — Насколько сильно ты бы ударил меня, если бы я тебя поцеловал? — и пока Кавех не успел прийти в себя после такого вопроса, аль-Хайтам, готовый к сломанному носу и челюсти, быстро подаётся вперёд, укладывая ладони на щёки Кавеха и, прикрыв глаза, легко прижимается своими губами к его. Так не по-аль-Хайтамски. Робко, неуклюже, нежно и аккуратно. Всего на пару мгновений. Отдаляясь от Кавеха всего на несколько сантиметров, аль-Хайтам, всё ещё удерживая свои ладони на его щеках, шёпотом спрашивает: — Помнишь, когда-то ты пытался объяснить мне, что такое искусство? Что всё оно — чувства. Горячие, яркие, несдержанные. Все чувства — от любви до ненависти. Ты говорил, что все их можно превратить в искусство. «Красота в глазах смотрящего» — ты ответил так, когда я сказал, что картина — лишь краски и холст. В моих глазах искусство — это твоя улыбка. Для меня — ты искусство, Кавех. Ошалевший Кавех сидит и глупо моргает, внимательно всматриваясь в каждую черту лица аль-Хайтама, а потом неожиданно хрипло, с искренним недоумением, спрашивает: — Ты мне так только что в любви признался? — аль-Хайтам кивает, а Кавех густо краснеет и смущённым шёпотом отвечает: — Дурак. Я же почти не понял, что ты имеешь ввиду. — Поцелуй меня, — тихо, неуверенно и в то же время требовательно. Глядя глаза в глаза. Кавех впервые беспрекословно слушается аль-Хайтама и целует его, чуть прикусывая его губу и тут же зализывая. Аль-Хайтам закидывает руки Кавеху на плечи, притягивая ближе к себе, заваливаясь назад и роняя Кавеха следом. Он дрожащими руками пытается стянуть с Кавеха рубашку и хрипло стонет, чувствуя зубы на своей шее. Кавех прикусывает не сильно, но ощутимо, оставляя розовый отпечаток зубов и тут же целуя место укуса. Аль-Хайтам сжимает его рубашку в кулаках, так и не сняв её, выгибается, откидывает голову, подставляя шею и прижимает Кавеха к себе ещё ближе. Так, чтобы кожа к коже, губы в губы. Краски размазывает по белой простыне, из красивого и изящного узора на спине аль-Хайтама он превращается в неясную мазню, пачкающую руки Кавеха. Кавех эту краску пальцами размазывает по торсу и груди аль-Хайтама, оставляет её следы на шее и щеках, подставляется под касания аль-Хайтама, тоже перемазавшегося в краске, впервые рисующего. Краска пачкает их волосы, они чувствуют её мерзкий вкус в поцелуях, но не отрываются друг от друга, жадно целуются, кусаются, прижимаются лбом ко лбу, сжимают члены друг друга руками, надрачивая. Стонут, вздыхают, всхлипывают, ловят стоны друг друга губами и зубами и боятся оторваться друг от друга. Боятся, что это лишь сон. Сладкая грёза. Через несколько часов, аль-Хайтам, стоит перед зеркалом и с лёгкой, довольной улыбкой, рассматривает своё отражение. Растрёпанный, со слипшимися кое-где от краски волосами, с грязного цвета узорами по всему телу. С отпечатком ладони Кавеха на шее. Покусанный, зацелованный, перемазанный в краске. И Кавех такой же. У него на спине царапины и следы краски, по телу отпечатки рук и пальцев аль-Хайтама, след от его зубов на плече и мягкая, нежная улыбка на губах, так же как и у самого аль-Хайтама, испачканных в краске. Он пытается снять простынь, но замечая, чем занимается аль-Хайтам, бросает это дело и садится на край кровати, привычно ссутулившись и рассматривая в зеркале отражения их обоих. Поймав взгляд аль-Хайтама он, улыбнувшись чуть шире, тихо и нежно говорит: — Я не любил. Не в прошедшем времени. Я люблю тебя. Здесь и сейчас. Даже не смотря на то, что у тебя в голове одни цифры и сухие факты, — после этих слов он, улыбаясь, смущённо утыкается взглядом в пол, пожимает плечами и неловко заканчивает: — Как-то так. Аль-Хайтам молча, с улыбкой просто глядит на него и Кавех, спустя несколько минут, прокашливается и вдруг спрашивает: — Так ты понял, что такое любовь? Аль-Хайтам кивает. Всё ещё рассматривая Кавеха внимательно и нежно, подмечая каждую деталь, он тихо и непривычно мягко отвечает: — Любовь — это ты.