Свободный, как небо над нами
2 декабря 2022 г., 06:00
За последней из старейшин закрылась дверь, и он почувствовал, как замкнулся запирающий контур. Они остались одни.
Женщина перед ним, прикрытая лишь простыми нижними одеждами, вздрогнула и вскинула голову.
— Господин супруг мой всё же решился остаться со мной наедине? Неужели досточтимые старейшины сочли, что теперь я наконец-то достаточно чиста?
Он стоял напротив собственной жены и не мог найти должного ответа. Потому что её слова были правдивы. Потому что повторить их значило проявить неуважение. Потому что последнее, что он желал бы для неё — даже малейший проблеск неуважения со стороны любого мужчины его клана. Со стороны любого мужчины вообще. Однако именно этого от него ждали те, что оставили их здесь наедине. И она, она тоже ожидала именно этого.
Почти пустая комната лишь значилась уединённой. Можно ли получить уединение едва не в самой середине большого дома? Да, снаружи и внутри все стены расписаны охранными талисманами: от проникновения людей и нечисти, от подслушивания, от подглядывания, от злого умысла… от побега. Все снаружи знали, чему должно здесь случиться. Как и они двое.
Он собирался сделать всё, что в его силах, чтобы этого не произошло.
— Если в течение года и ещё половины года жена не в состоянии принести наследника, бесплодный союз полагают возможным и уместным расторгнуть, — в итоге процитировал он «наставления о браке», не решаясь ни жестом, ни взглядом выдать обуревающие чувства: ненависть к правилам собственного клана, гнев на старейшин, которые принуждают его их соблюдать, смущение оттого, что она стоит перед ним почти обнажённая.
— Что ж, у меня есть ещё целый год, чтобы смириться с приговором, — почти безразлично проговорила она, но он услышал, как судорожно она втянула воздух перед тем, как выдохнуть его словами.
Он покачал головой, одновременно сочувствуя ей и завидуя — её силе и уверенности.
— Я не могу этого позволить.
И вот тогда ей стало неважно, увидит ли кто-нибудь её страх.
— Я верю, что вам достанет силы взять меня, муж мой, — выплюнула она ядовито, невольным жестом прикрывая рукой отчаянно плеснувшее энергией ядро, — но после я не проживу достаточно долго, чтобы дать вам желаемое.
Он потянулся было её обнять и утешить, как утешал брата, когда тот был совсем крохой, но она вскрикнула, отшатываясь, и он отступил, с усилием опуская руки вдоль тела и с грустью глядя, как она, завершив перекат, поднимается на ноги, теперь отделённая от него большой кроватью, будто кричащей о том, для чего они здесь. Нет. Они здесь не для этого, упорно подумал он. Он не должен её касаться, сколько бы раз правила и законы не объявили их женой и мужем. Он не притронется к ней, если она не попросит сама, а она… скорее умрёт.
Медленно, очень медленно он опустился на пол в позу для медитации.
— Я не возьму вас против воли, не стану ни дурманить, ни брать спящей. Я сказал, что защищу вас. Но если брак не принесёт плодов, я не смогу вас защитить, — он говорил тихо и медленно, глядя ей в лицо, дожидаясь, пока она успокоится, пока будет готова выслушать. — Если вы не хотите приносить в мир новую жизнь, я пойму и использую оставшийся год, готовясь к трауру. Но если дело лишь в разделении… — он запнулся. Слово «радость» здесь не годилось, как и «близость». Как не годилось ни одно из принятых обозначений, ибо все они были неприменимы к ней. — Если дело лишь в том, что вам противны прикосновения, ведущие к появлению детей… Есть способ и без слияния тел доставить мужское семя в женское лоно так, чтобы оно не утратило жизни, и оно даст всходы. Понадобится лишь медитация и немного милости неба.
Её глаза недоверчиво распахнулись, но она вздохнула полнее. Даже не опуская взгляда ниже её губ, он заметил, как натянули тонкую ткань уплотнившиеся соски. Эта картина могла бы позже помочь ему с… излитием ян, но он слишком хорошо знал, что причиной — не жаркое желание, а леденящий страх.
— Сейчас? — сдавленно спросила она, дыша как загнанный зверёк, и только её страх не позволил ему обрадоваться согласию. Она прекрасна, её дух твёрд, несмотря ни на что, и она согласна родить ему сына!
— Нет, не сейчас. Ваше тело должно быть готово принять семя, и я не льщу себе настолько, чтобы думать, что вы сможете… придать себе необходимое состояние в моём присутствии. Сейчас, как и во все последующие подобные встречи, мы будем лишь медитировать. Вам придётся довериться мне в медитации, чтобы наши энергии пришли к гармонии. Я понимаю, что прошу слишком многого, и не буду настаивать принять меня сразу. Но дайте мне время доказать, что я друг, а не враг.
Она ничего не ответила, не вышла из-за своего убежища, даже головой не шевельнула. Просто опустилась на пол по другую сторону от кровати в позу для медитации. Достаточный ответ.
— Я пришлю с братом необходимые записи, чтобы вы могли изучить их в одиночестве, — пообещал он. — И… после. Со всем остальным.
Она нервно хмыкнула и встретилась с ним взглядом.
— Будем надеяться, что способ окажется действенным.
☁️☁️☁️
Лань Хуань низко поклонился отцу, немного неловко из-за зажатой в руках ноши, и едва заметной тропинкой, огибающей основные постройки, поспешил к маме. Идти было довольно далеко, но дорога была привычной — он знал здесь каждый камешек и каждый пучок травы, потому что сам протоптал эту тропу: дядя почему-то никогда не ходил в обход, а оказавшись среди остальных, то и дело останавливался побеседовать, а то и вовсе отвлекался и отправлял Лань Хуаня к маме в сопровождении кого-нибудь из других адептов, отчего казалось, что он не очень любит ходить к ней. Но сейчас это было неважно. Важно было донести запечатанную высокую чашку как можно быстрее к маме. Почему-то отец не мог поручить это никому другому. Может быть, он мог бы послать дядю, но тут вот уже две луны отсутствовал где-то по делам ордена, и к маме Лань Хуань ходил только в обществе троюродной тётушки, Лань Инвэнь. Или вот как сейчас — в полном одиночестве. Из всех знакомых, только у Лань Хуаня мама и папа не только жили в разных домах — это-то встречалось куда чаще, — но и в почти полном уединении, нарушаемым лишь визитами близких членов семьи или старейшин. Хотя даже со старейшинами отец говорил из-за ширмы, а мама не говорила вовсе, только слушала, когда те рассказывали ей, как ужасно она балует Лань Хуаня. А недавно он услышал, как троюродная тётушка отчитывает маму за то, что Лань Хуань получился слабеньким и болезненным, и грозится найти отцу вторую жену, не такую упрямую и порочную, и способную рожать сильных сыновей. И Лань Хуань решил, что братик или сестричка — это очень хорошо и что он ничего против второй жены для отца не имеет, но вот что его маму ругают за то, что он убегал купаться в ледяном источнике как взрослый или что наелся незнакомых ягод и потом болел, — это очень плохо. И очень-очень серьёзно решил больше не делать ничего странного, от чего можно заболеть… Зато так оставалось больше времени, чтобы подслушивать разговоры взрослых, пусть они и говорили иногда либо что-то непонятное, либо совсем уж чепуху. Например, что он ребёнок не отца, а дяди. Ну как же такое может быть, если мама дяде не нравится, да и замужем она за отцом, а не за ним? Не-ет, этого совсем не может быть. Ещё бы мама разрешила отцу вторую жену… Или сама бы привела в мир ещё одного ребёнка, чтобы Лань Хуаня был братик или сестрёнка!.. Задумавшись о том, как здорово будет быть не единственным ребёнком у мамы и отца, Лань Хуань едва заметил, как пересёк охранный контур вокруг дома мамы. Знакомое пощипывание показалось не ощутимее комариного укуса. И только заметив цветы, Лань Хуань остановился, отряхнул одежду и к дому подошёл уже очень чинно. — Мама? — позвал он тихо, остановившись под окном. Всего вдох спустя мама высунулась в окно, свесилась наружу и, подхватив его за пояс, затащила в дом. Это было не по правилам, потому что входить в дом и покидать его следовало через дверь, но с мамой было можно — ведь это не он проникает к ней в дом через окно, а она сама его заносит. — Отец просил кланяться и передать эту чашку быстро-быстро. Я быстро-быстро шёл, но не бежал, потому что бегать нельзя и чтобы не запнуться и не разбить чашку, — сказал Лань Хуань, протягивая чашку маме. Мама посмотрела на дверь, потом осторожно забрала чашку и погладила его по голове. — Ух ты, совсем сам донёс и ни разу не споткнулся? — весело спросила она. Лань Хуань гордо выпрямился. — Совсем сам, никто не помогал. Я сбоку обошёл, чтобы ни в кого случайно не врезаться и чтобы никому не показалось, что я бегу. Потому что даже когда я просто быстро иду, всё равно ругают. Мама улыбнулась, но почти сразу нахмурилась. — Ты был у отца, а потом сразу пошёл ко мне и и пропустил обед? Обед! Ох… Лань Хуань выглянул в окно, определил по положению теней время и радостно хлопнул в ладоши. — Я ещё не совсем пропустил, ещё могу успеть, если быстро пойду! — Тогда иди, — согласилась мама. — А потом возвращайся, если хочешь, сыграешь мне что-нибудь. Я же знаю, ты точно выучил что-то новое. Лань Хуань закивал быстро быстро, потом спохватился, поклонился и пошёл к двери. — Только не бегай, — напуствовала его мама. Он не бегал, но всё равно всё-всё успел. И поесть, и сходить за флейтой, и вернуться к маме и сыграть ей. И спросить, не против ли мама, если у отца появится вторая жена, чтобы у него был братик или сестрёнка. Успел даже — до того, как пришла троюродная тётушка и увела его спать, — спрятать в мешочек на поясе высокую чашку, уже не запечатанную, которую мама просила передать обратно отцу. Ещё несколько раз он носил чашку от отца к маме и обратно. В последний раз мама передала вместе с чашкой письмо, а отец, прочитав его, обнял Лань Хуаня — совсем как обнимала мама. От этой внезапной нежности было сразу и приятно и неловко, и Лань Хуань одновременно и растерялся, как быть, и захотел, чтобы отец как-нибудь потом снова его обнял: уж тогда бы Лань Хуань не растерялся и обнял бы его в ответ, а не обмяк смущённо. Потом был большой переполох. Не так, как в других орденах, где переполох — это когда все бегают и шумят, а так, как бывает только в ордене Лань: все стали ходить вдвое медленнее, говорить втрое тише — и коситься на Лань Хуаня по-всякому: кто с улыбкой, а кто и так, будто снова решил, что Лань Хуань бегает, хотя он всего лишь быстро ходит. А ещё — троюродная тётушка опять ругала маму через дверь, но Лань Хуань в её ругани совсем ничего не понял, потому что там было много незнакомых и длинных слов вроде «совершенствование» и «целомудрие». Понял только, что мама сделала что-то такое, чего сделать было то ли очень сложно, то ли невозможно вообще. И только о том, чтобы подыскать отцу вторую жену, больше не говорил никто.☁️☁️☁️
Сплетничать в ордене Лань запрещено, но придётся хорошенько поискать, чтобы найти сплетников хуже. Лань Цижэнь за последние годы слышал многое. И что он не то был, не то желал стать третьим в браке брата с этой женщиной, и что на переговоры его надо бы услать надолго, но лучше бы не доверять договариваться вовсе, и что вольнодумец и закостенелый зануда одновременно, и что специально склонил брата преступить правила, чтобы самому сесть на место главы, и что не дядя своему племяннику… Последняя сплетня была особенно популярна: якобы его брат оказался несостоятелен как мужчина и Лань Цижэню пришлось заменять его на супружеском ложе. Упирали на то, что Лань Цижэнь слишком часто заходил к невестке, да сразу после свиданий супругов в уединённой комнате, где его брату ни разу не довелось пролить семя. Кто и для чего велел проверять последнее, он так и не выяснил, но пометки в записях у целителей видел. Чем старше становился Лань Хуань, тем злее становились сплетники. И тем сильнее давили старейшины, спрашивая, когда же появится запасной наследник. Иногда добавляли якобы себе под нос: «без постороннего участия». Брат твёрдо отказывался видеться с женой, не менее твёрдо оставлял без внимания разговоры о том, чтобы взять вторую жену или наложницу. Потом ему надоело. Он позвал Лань Цижэня, с неделю обсуждал с ним политику и услал в долгое странствие по чужим орденам: обучаться и обучать открытым техникам, передоговаривать договорённости… Отбиваться от попыток оженить, укрепляя межклановые связи. Молить предков и небожителей о наилучшем исходе для повторения прошлой уловки. Молитвы были не лишними: способствовать чуду должен был Лань Хуань, как единственный, кого, кроме нескольких старших женщин, пропускала наложенная на уединённый дом защита. Добрые весть настигли Лань Цижэня через четыре месяца, на пути из Юньмэна в Цишань. Однако он не торопился поворачивать домой: Вэнь Жохань — не из тех, к кому можно напроситься и передумать на полдороге. Так что прежде чем всё же вернуться, Лань Цижэнь провёл не один месяц в Безночном городе, хотя писал домой чуть не ежедневно. Он желал бы никогда не задумываться о том, как так вышло, что Вэнь Жохань отпустил его ровно за день до рождения второго племянника — он даже до кабинета дойти не успел, как спешащая мимо повитуха обдала его раздражённым взглядом и велела вымыться и явиться в целительские покои, потому что роды у госпожи сложные, а глава ордена вот-вот заработает искажение всех оставшихся крох ци после того как отдал почти всю её, чтобы ребёнок не задохнулся в утробе. Вот так и вышло, что уставший с дороги Лань Цижэнь до крупицы вычерпал собственные силы, подпитывая брата, и очень хорошо слышал первый обиженный крик своего второго племянника. Сейчас, двадцать дней спустя, это чудо было всё ещё свежо в его памяти, но мысли уже были устремлены к ближайшему будущему, когда новорожденного нарекут именем и представят миру. — Брат моего мужа всегда желанный гость в моей… — эта женщина шумно сглотнула будто бы случайно всплывшее неподобающее слово и исправилась: — …в моём скромном жилище, однако редко навещает его. Что случилось, что эта ничтожная удостоилась подобной чести так быстро? Лань Цижэнь вздохнул. Его брат любил и бесконечно уважал эту женщину. В отличие от брата, Лань Цижэнь её не любил: из-за неё брат затворился от мира, из-за неё он сам вынужден уделять делам ордена большую часть своего времени. Из-за неё, в конце концов, он утратил веру в то, что все Лани непогрешимы только лишь потому, что имеют отношение к ордену, на стене послушания которого выбита тысяча правил. Лань Цижэнь не любил эту женщину, но она подарила племянников, и за это он был благодарен. И терпелив. — Брат выказал желание, чтобы имя для второго сына выбрала его мать, — произнё он с торжественностью, должной впечатлить замершую рядом с ним Лань Инвэнь и успокоить эту женщину. — Надеюсь, за прошедшие дни драгоценная супруга моего брата пришла к решению. Она на миг прикрыла глаза, потом с поклоном протянула им лист с иероглифами.☁️☁️☁️
Брат хмурился почти гневно, отдавая ему лист с именем. — Лань Чжань? — прочёл он вслух. — Красивое имя, правда, Цижэнь? Тот нахмурился ещё сильнее, потом с усилием придал лицу спокойное выражение и медленно выдохнул через нос. — Она сказала, что этим именем желает ему того, что сама потеряла. Ты спас ей жизнь, а она только и ищет способ уколоть тебя побольнее! А ты и рад прощать, влюблённый дурак. — Мне нечего ей прощать. Это она прощает мне. Мою страсть. Мою жадность. Он не ждал ответа, но брат ещё не договорил. — Уверен, мы все однажды очень сильно об этом пожалеем. — Не я, — ответил он, пожав плечами, и мягко коснулся губами бумаги, которой совсем недавно касались её руки. — Не я. Очень красивое имя.
