Траурная нить

Его высочество, наследный принц Сань Ле, рождается с белой нитью вокруг левого запястья. Это его первое благословение от богов; мир дарит ему душу, которая поймёт его во всём, которая будет тем, кто поддержит, если он попросит, кто разделит бремя принца, его боль и печали. Человек, ждущий где-то впереди, судя по блеклости нити, что может потеряться в бледности кожи, но узор волн будет безошибочным. Наследний принц Се Лянь благословлён родственной душой, другом или братом, во всём кроме крови. В далёком прекрасном будущем.

***

Сянь Ле горит, небо кажется неподъёмным на его плечах, и война оглядывается на него, со смехом и маской демона без сердца и сострадания. Они такие же белые, как нить в его коже, белая и траурная. Се Лянь чувствует лишь свою боль.

***

Маленький огонёк блуждает рядом с ним, когда он мёрзнет в холодную ночь, звёзды прекрасны, а небо на редкость чистое. Се Лянь улыбается, замечая духа рядом с его рукой. — Тебе интересно, что это? — огонёк мерцает и Се Лянь сдвигает широкий рукав и подгибает конец бинтов. — Моя родственная душа, — объясняет он, чувствуя себя грустным, чем когда-то радостным, — я не знаю, кто он или она, и надеюсь, что никогда не узнаю, — Се Лянь ведёт пальцами по линиям, волнистым и тонким, всё ещё блеклым, чувствуя пустоту на другой стороне. Он улыбается огоньку, рядом с его рукой. — Я не хочу, чтобы этот человек разделял мою судьбу. Я не хочу, чтобы он понимал меня, — слова тяжелее топора над его головой, когда он молит об этом, склоняясь ближе к своим коленям. Кандалы жгут его шею и запястья, немногим ниже нити. Я хочу, чтобы он был счастлив, — Се Лянь шепчет, и не знает услышал ли об этом мир. Только один маленький дух был свидетелем его мольбы.

***

Когда он идёт по миру, отвергнутый, скованный, проклятый и забытый три столетия спустя, то надеется, что его родственной душе не суждено родиться. Боль опоясывает его внутренности, когда он промокает под дождём, и всё, что он может вспомнить, это гроб. Он выдыхает судорожно, пальцы трясутся, а глаза слезятся, прячась в дожде. Се Лянь надеется, что его родственная душа не родится. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Ради его же блага. Се Лянь не сможет вынести мысли, что где-то может быть ребёнок, рождённый с его болью. Конечно, ещё восемьдесят лет спустя, судьба дала ему знать, что игнорирует его. (Его нить светится, и он чувствует тепло по другую сторону; невинную и новую жизнь, запятнанную делами своей родственной души; Се Лянь проводит три ночи, извиняясь от заката до рассвета, прижав левую руку к груди и шепча, шепча, шепча).

***

Хэ Сюань рождается человеком с болью. Боль преследует его повсюду, от его детства до юношества, и дальше. Болезненный, невысокий и худой; вечно голодный и усталый — то, как он чувствует себя всегда. Поэтому он учится жить с этим, потому что так было с самого начала. Его родители и сестра всегда беспокоятся за него, потому что кажется, что боги прокляли его, учитывая его удачу, но послали благословение в родственной душе, где бы та не находилась. Хэ Сюань солжёт, если не скажет, что никогда не хотел встретить человека по ту сторону связи, потому что каждый раз, когда он пытался дотянуться, то отпугивал того на мили назад. Хэ Сюань научился жить, считая, что его родственная душа не хочет его, и старается жить, чтобы не особенно мешать кому бы то ни было (учитывая его неуклюжесть, это сделать сложнее, чем кажется). Хэ Сюань — хороший человек, по праву умный и гибкий. Пока вокруг его шеи не затягивается петля из нитей судьбы. Всё рушится, горе переполняет его так, что он задыхается. Он тонет. Тела его сестры и его жены изуродованные, сломанные и покрытые кровью. Он тонет. Синяки там, где их никто никогда не должен был оставлять таким способом; разорванная одежда; высохшие слёзы. Он тонет. Его заставили смотреть на это. (Они говорят, что могли бы взять его; они говорят, что он слишком похож на женщину для мужчины от его роста и слабости; они говорят, что его сестра и жена умоляли их не делать этого и с ним.) И тогда ненависть поглотила его так, как он никогда не думал, что возможно для человека. Чернильно чёрная, ядовитая, гнилая и вязкая. Он смеётся с настоящим безумием, когда узнаёт, что его жизнь украли. Он смеётся с весельем, когда голод сжирает его, и это придаёт ему сил. Он смеётся с отчаянием, когда у него отняли всё. Он убил сотни, зная только темноту и бушующие шторма, прежде чем его отправили под волны. Соль и ярость, что пропитали его существо. Хэ Сюань умер, и родился призрак, сотканный из желания отомстить. Он слышит зов, манящий и требовательный; он так голоден, что не может ясно мыслить; он ненавидит так, что не остаётся никакой другой эмоции, кроме пустоты. Боль — это то, что всё ещё с ним, как вечный спутник.

***

(Се Лянь задыхается, он падает и тонет, тонет, тонет. Се Лянь плачет снова и снова, не за себя, не от своего имени, и это разрушает. Се Лянь кричит и бьёт, бьёт, бьёт руками землю, ощущая бессилие.)

***

Волны из белого остаются, даже если он пытается вырезать их с кожи. Они оба.

***

Когда Бедствие в красном предстаёт перед ним, то Хэ Сюань не испытывает ровным счётом ничего. Искатель Цветов под Кровавым Дождём — встречает его, как победителя, как выжившего, как другое Бедствие, с оскалом, как клинок, и темнотой в глазах. Он выглядит молодо, но Хэ Сюань не глуп, чтобы считать того подростком. Собственные одежды почернели от десятилетия чужой крови, пропитывающей и поглощающей его жадность, подобно его голоду, когда он сбрасывает верхние слои, как старую кожу. Белая нить притягивает чужие глаза и, если Хэ Сюань достаточно в здравом уме, то это по какой-то причине имеет вес. Впрочем, Хэ Сюань давно отказался от любого, кто прячется по ту сторону судьбы — он презирает её. Хэ Сюань опасно улыбается другому Бедствию в ответ.

***

Чёрная Вода Погибель Кораблей — это Бедствие, с которым призрачному миру приходится смириться, когда он забирает себе океан. Жаден и проклят, даже больше, чем все они. С глазами, похожими на отблеск золота на солнце, и одеждами, темнее худшей ночи тысячелетия — он всё равно не тот, кого вы хотите встретить. Обманчиво хрупок, невысок и женоподобен, с чернильным гневом, горячее лавы. Золото блестит в длинных серьгах и широких наручах, скрывающих сгиб кисти. Не тот, кому бы кто-либо лишний раз хотел переходить дорогу. (Конечно, кроме Бедствия в красном, чья жестокость опережает легенды о нём.)

***

Первые родственные души, созданные для понимания и родства, он встречает в Баньэю, среди песков, ветров и войны. Се Лянь встречал, может быть, сорок пар родственных душ с правой стороны, ближе к сердцу, обвязанные красным, влюблённые и счастливые. (Или разгневанные и мёртвые). Но впервые он увидел кого-то похожего на себя. Их соединяют змеи с чешуёй, окрашенной в светло-бежевый, как земли под их ногами. Бань Юэ и Пэй Су — дети, связанные чем-то более высоким, чем боги могли надеется стать. (Но, сжимая свою левую руку правой, он не должен удивляться через века, что и эта история закончилась трагедией.)

***

Тан Хуа — тот с кем можно работать, но тот, кто хочет от него того, чего он не может дать. Слишком многого, слишком невозможного, слишком отчаянного. (Я всё ещё лучше, чем двое других, верь мне, — смеётся мужчина в красном, с бабочками в серебряных ожерельях и с повязкой на глазу; одна из многих форм, которые ему показали, может быть, настоящая, он не уверен; Черновод, может быть, и самое молодое Бедствие среди них, но предпочитает не доверять никому из трёх.) Тан Хуа добр к нему, и Черноводу потребовались десятилетия, чтобы не искать ложь в каждом слове и угрозу в любом прикосновении. Тан Хуа щедр для него, и на самом деле смеётся над несуществующим денежным долгом, который, они оба знают, Черноводу необязательно оплачивать (если бы это было тем, что заставляет Тан Хуа так цепляться за него — Черновод бы ещё в начале кинул к чужим ногам потерянные сокровища с глубин). Тан Хуа по какой-то причине нуждается в нём; будь то их шпионаж за Небесами, поиски Его Высочества (и то, как Тан Хуа пытается подкупить его, чтобы он также присутствовал — настораживает), или их редкие встречи в Призрачном городе. Тан Хуа очень странная личность, что никогда не объяснял для чего им низвергнутый бог, только говорил, что тот важен. Не более. Временами Черновода раздражал Тан Хуа своими неоднозначностью и подтекстами. (Хэ Сюань чувствует, насколько он пьян, и потребовалось на самом деле безобразное количество спиртного на два Бедствия. Хэ Сюань не уверен в увиденном или запомненном. Хэ Сюань медленно моргает и чувствует, как Хуа Чен касается его левого запястья, нитей в волнах. Это, на удивление, тёплые и нежные прикосновения, осторожные и лёгкие, будто бы Хэ Сюань в любой момент может отобрать это. И он может, просто не уверен в том, что видит. Он засыпает на красном столе среди ажиотажа нижних этажей. Ему точно мерещится прикосновение губ к своей душевной метке.)

***

Се Лянь находится в середине снежной зимы с детьми, полными счастья и не знающих сей минуту тревог, он учит лепить их снеговиков и делать глупые фигуры с помощью шагов. Ему холодно, что он промерзает до костей, но это не волнует его так, как раньше. И ему жарко от болезни, которая забирает смертных. Кашель может поставить его на колени, а лёгкие болеть. По какой-то причине он чувствует меньше голода и холода, несмотря на то, что его духовные пути закрыты. Се Лянь касается невидимых нитей под бинтами. Прошло сто лет. Его родственная душа всё ещё существует.

***

Если и есть что-то раздражающее в метке родственных душ — невозможность убрать их полностью; замаскировать с помощью чар, духовной силы или даже проклятие. Это мешает, когда ты находишься в середине многолетнего шпионажа. И это раздражает. Раздражает, раздражает, раздражает. Голод, холод и боль, что следуют за его родственной душой — выматывают. Нескончаемые и непрерывные. Это, в купе с его ежедневным обязанностями, приводит его в ситуацию, где он решает ослабить свою одежду, чувствуя необъяснимый жар, будто он на солнцепёке Юга. Он закатывает рукава, на мгновение, не более, и зачёсывает пальцами волосы назад. Конечно, в месте, которое едва окружено чьим-либо присутствием, он встречается со взглядом генерала Наньяна, который по какой-то причине остановился в своём пути. Мин И, конечно, не сделал ничего подозрительного, он выдерживает взгляд и поднимает бровь, слишком устав, чтобы разговаривать. С жаром приходит боль от ожогов холода, но по его лбу катится пот, а щёки краснеют от морозов, что для него вообще не должно быть возможным. Непонимание генерала почти осязаемо, но оно проходит также легко, как и пришло, когда Бог Войны скрывается, возможно, быстрее, чем ранее. Черновод вздыхает чуть более заметнее, чем стоит; белые нити едва выделяются на его белой коже; он моргает чуть медленнее, и думает о том, чтобы перенаправить немного духовной энергии по связи. Прошло сто лет, и его родственная душа, конечно же, бессмертна.

***

Когда Хуа Чен видит нить, вплетённую в плоть лучше любой татуировки, Его Высочества, своего Бога, своей причины существовать, первое, что он чувствует — зависть. Глухая и красная. Острая и сырая. Чёрная и белая зависть в его пустом мёртвом сердце. Он не был хорошим человеком, и это ударяет его, потому как Его Высочество заслуживает родственную душу. Нет никого, кто бы заслуживал подобного больше, чем Его Высочество. Поэтому Хуа Чен берёт себя в руки, так как это такая же часть Его Высочества, как любая другая. Более того, Его Высочество доверил ему свои мысли, свои желания, свои страхи. И как он может их не учитывать? Хуа Чен учится, пройдя Тунлу, убивая призраков, создавая статуи, и теряя счёт времени. Может быть, немного сходит с ума в своей преданности. Но никогда не забывает о том, что есть кто-то ещё. Хуа Чен поглощает знания с жаждой утопающего и голодающего одновременно, ища любые слухи, любую информацию, что доступна о родственных душах. От художественного вымысла и приукрашенных романтических легенд до немногочисленных исследований учёных. На один из ста источников информации он находит упоминание о левой руке и судьбе, которую нельзя разорвать даже богам. О боли, поддержке, дружбе, любви, жизни и смерти. И зависть уступает месту страху. «Родственные души, не связанные любовными отношениями, могут делить эмоции надвое, не контролируя это и не осознавая», — почерк плохо разборчивый, папирусная бумага едва не крошится в его руках. «Два брата, рождённые от одних родителей, связанные крепче крови […] и смерть одного отправила второго в безумие», — легенда старая, от женщины со слепыми глазами и морщинами глубже трещин в осушённых равнинах. «…как они делили кошмары, так и радости…» — улавливает он в слухах, пропитанных духами и женским смехом. «Это не их выбор, а [нечитаемо] они связаны один раз и на множество жизней впереди, кем бы они не были, кем бы ни стали [нечитаемо] Если они возненавидят друг друга, то будут прокляты худшим, что сможет предложить мир», — читает он нацарапанное послание на стенах одной из заброшенных древних библиотек, превращённую в альтарь с прогнившим гробом в центре мёртвых цветов. «…и может пройти несколько жизней […] но судьба неумолима к ним, они живут вместе, связанные одной жизнью на двоих…» — это сказано с горем и смехом старика, похоронившего дочь; их запястья были в жёлтых полумесяцах, сказали ему в деревне в милях от одинокого прогнившего дома. И Хуа Чен испуган, он не может представить, чтобы Его Высочество стал похож на тех людей, символически описанных в историях и забытых под слоями о красных нитях. (Хуа Чен бы солгал, если бы сказал, что не хотел такого для себя, но он знает своё место намного лучше мимолётного желания). Проходит два столетия поисков, как Его Высочества, так и человека с белыми нитями на запястье. Гора Тунлу снова зовёт их, но у Хуа Чена достаточно самоконтроля и дел, чтобы игнорировать это. Он приходит в конце, двенадцать лет спустя, под его ногами опавшие листья, принесённые режущим ветром, а звёзды прячут свои взгляды за туманом в небесах. Сначала он думает, что это женщина: невысокая, с острыми чертами лица, впалыми щеками и золотыми пустыми глазами. Тяжёлая жажда убийства окутывает их, и Хуа Чен улыбается, присматриваясь лучше: мужчина, он может понять это сейчас; может быть, умерший от болезни. Чужие ненависть и озлобленность также велики, как собственная преданность Хуа Чена или отчаяние Бай Усяня. Хуа Чен был прав. Это Непревзойдённый. Бедствие, сотканное из тени, сбрасывает то, что было когда-то верхней одеждой. Ткань раскалывается от движения, и без мала — рассыхается. Бледная кожа, покрытые застарелой кровью пальцы и острые чёрные когти. Разум Хуа Чена на мгновение останавливается, и его улыбка слетает с лица. Нить. Белая нить с бушующими волнами светится посреди всего этого, незатронутая ни чужой чёрной кровью, ни бледностью кожи. Хуа Чен отдалённо думает, что никогда не видел её горящей, ярко-выраженной и резкой вокруг тонких костей. Это изумительно. (Никто не становится Бедствием, не пережив муки, страшнее смерти; боли, хуже любого кошмара; большее, чем разум кого-либо может осознать. Хуа Чен чувствует смятенность.) Новое Бедствие улыбается ему в ответ, с зубами хищника и глазами триумфатора. Позже, намного позже — Хуа Чену потребовалось время, чтобы осознать ситуацию и подавить гнев, который не поможет никому, и тем более не Его Высочеству — он делает над собой усилие и меняет своё мышление. Родственная душа Его Высочества — всё ещё часть Его Высочества. Это догма, которую ему надо усвоить. И с родственной душой Его Высочества стоит обращаться, как он того подобает. Это сложнее, чем кажется, потому что Третье Бедствие (и он будет до скончания веков считать так, потому Ци Жун — это просто смешок на ними всеми; сейчас он в этом уверен) отказывается называть своё имя, исчезая в водах, откуда он и вылез. Хуа Чен не может себе позволить упустить его, он никогда ещё не был так близок к поиску Его Высочества, чем в данный момент. Время, время, время. На всё требуется время, но Кровавый Дождь более, чем просто терпелив. Он также умён, хитёр и настойчив. Ему всё ещё нужно два года и океан с чёрными водами, чтобы добиться своего. Хэ Сюань. Достойное имя, действительно, тайный дар, который так сложно найти. Он добился произношения имени и он даёт ему новое, услышанное и распространённое на берегах и в портах, как среди живых, так и мёртвых. Чёрная Вода Погибель Кораблей, новый Князь Демонов, отчуждённый и безжалостный. То, что Хуа Чен может уважать, оглядываясь на оживших костяных рыб, наполненных чужой духовной энергией, кружащих вокруг него, пока серебренные бабочки пролетают сквозь их кости. У Черновода ледяной взгляд снизу вверх, что решительно не трогает Хуа Чена. Золотые серьги качаются в такт мучительно знакомому наклону головы, что Хуа Чен на миг блуждает. — Что ты хочешь, Тан Хуа? — голос хриплый и глубокий, как тайны океана, пугающие путешественников; его так называют в первый (но не единственный) раз. Никто не замечает часть с цветами, ха; и Хуа Чен замечает за собою, что улыбается на грамм искреннее, когда его серебро стучит друг об друга, и он наклоняется вперёд: — Я хочу предложить сделку. Потому что это то с чем он может работать; то, что ему нужно, потому что было бы неразумным считать другое Бедствие слабым — это оскорбительно; потому что ему нужно удержать это существо ради Его Высочества. Черновод делает к нему пару шагов вперёд, даже если ему приходится поднять голову под неудобным углом; Хуа Чен может поклясться, что есть что-то не менее болезненно знакомое в ухмылке мужчины напротив него. Более искажённое и мрачное, но так похожее на ту далёкую ночь между сломленным богом с грустной улыбкой и маленьким духом без возможности помочь. — Слушаю, — кратко и невыразительно предлагает Черновод, и в чужих глазах плещется обещания мук каждому, кто посмеет его обмануть. Тени сгущаются и воздух дрожит от сделки между двумя Бедствиями. Это не может не веселить. И, пусть знает мир, Хуа Чен не может быть равнодушен к чьей-нибудь показательной мести. (Пускай, что мысль о том, как кто-то посмел причинить половину той боли Его Высочеству, которой в обрывках одарил его Черновод, и уйти от него безнаказанным — сокрушает. Хуа Чену приходится годами прикусывать собственный язык и глотать кровь. Это не его месть, как бы он того не хотел.) Хуа Чен добрее к нему, чем к кому-либо, кроме Его Высочества, великодушнее и честнее, и город замечает это. Не то, что бы Черновод нуждался в его защите — любой, кто считает иначе, появится на ужине упомянутого чудовища океанских впадин — но Хуа Чен даёт понять каждому, кто входит на его территорию: не прикасайся к нему. И Хуа Чен понимает насколько неестественным и подозрительным он может казаться не только Черноводу (и даже беспристрастному Инь Юйю, что на грани вопроса последние десять лет), но ничего не может поделать с собой. Хуа Чен учится понимать Черновода, чтобы это было легче дыхания для смертного: мельчайшие эмоции, возникшие из ниоткуда, внезапные мигрень, усталость, недомогание, жар или холод, голод и даже болезни — всё. Хуа Чен замечает это и проводит контроль повреждений. Что исключительно сложно; вы когда-нибудь пытались убедить параноидальное Бедствие, что беспокоитесь о его здоровье, зная, что вы оба мертвы, и стараясь при этом оставаться адекватным в глазах собеседника? Так вот, Хуа Чен не советует. Неуклюжесть и неудача Черновода выходят за пределы паранормального; количество несчастных случаев, когда в того случайно может прилететь, кинутый в разгар спора игорного дома, меч, просто феноменально; не говоря о внезапности приступов: от неутолимого голода до грязной лихорадки с проклятиями, ползущими по прозрачной коже миазмами и паутинами. Мало что из этого получал сам Черновод. И спячка, которая не имеет смысла, за исключением истощения. Сколько бы Хуа Чен не пытался дать духовной энергии — бесполезно. Черновод засыпает в окружении камней и бушующих чёрных волн, достаточно защищённый, чтобы добраться до него мог только другой Непревзойдённый или армия Богов Войны внезапно решит уничтожить его дом. Это не умоляет тревоги Хуа Чена, которую он не может объяснить никому, кроме самого себя. Сон может длиться месяцы или годы. Самый малый — два месяца. Самый долгий — сорок четыре года. Он считает, пиная дверь с тоннами еды и чёрной одеждой, неразящей за километры рыбой. (И ему не следовало спрашивать Хэ Сюаня о его терпимости к боли, когда Хуа Чену пришлось передавать часть духовной энергии, после того, как этот глупец решил потягаться с пятью Богами Войны. Хэ Сюань пожал острым плечом: я всегда чувствую боль, она не моя, — сказал он, как будто это нормально. Как будто не заставил Хуа Чена оказаться на грани краха одним предложением. После этого Хуа Чен всеми правдами и неправдами, крупными взятками и беспочвенными угрозами, заставил Хэ Сюаня возглавлять несколько из поисков Его Высочества). Это были поистине долгие века. (И Хуа Чен не знает, как почему он находится здесь; фестиваль шумит, фонари горят красным и жёлтым, Призрачный город никогда не спит; Хэ Сюань устал настолько, что впервые впал в спячку на чужой территории. Хуа Чен уверен, что опьянён больше, чем следовало, пытаясь прогнать туман из своей головы, пока не проигрывает самому себе в юбилейный, миллионный раз. Хуа Чен держит чужую руку, нежно и мягко, белая нить светится, полная связи, полная жизни, где-то далеко от него, но в порядке. Это заставляет его прижать ладонь к своему лицу. От Хэ Сюаня пахнет солью и чернилами, подушечки пальцев с мозолями от рукописной кисти; холодный, как сама смерть, и безжизненный, не утруждая своё фальшивое сердце биться, а лёгкие расширяться. Он касается и касается чужой метки души, где-то, где-то, где-то, Ваше Высочество, я найду Вас, пожалуйста, позвольте мне. Это самое близкое, что у него есть к наследному принцу мёртвого королевства, к его смыслу, к его жизни, к его Богу — и он поклоняется, прикасаясь губами к холодной коже. Снова и снова. К тому, чему он не принадлежит, и чего никогда не будет достоин. Хуа Чен знает это, но Хэ Сюаню необязательно — он опускает чужую руку на стол, по-прежнему не отпуская, и убирает упавшие пряди с чужого мирно спящего лица.) Шпионаж за Небесами не так опасен, когда все присутствующие там — идиоты. Может быть, отчасти сильны, но глупцы, каких выгнали из мира смертных, чтобы не мозолили глаза. Черновод даже усмехнулся этому замечанию, доказывая, что его лицо не окаменело в одном выражении безразличия. (И предательское сердце может слышать нотки похожего на него смеха, что никак не может иметь смысла, если честно; кажется, он просто сходит с ума). А Хэ Сюань говорит ему, что он нашёл Его Высочество, тот вознёсся. Его голос скучающий и будничный, что отошёл от ментальной связи почти мгновенно. Столько вопросов крутилось в голове Хуа Чена сразу, но почему-то остановился на: — Он серьёзно не понял этого? — спрашивает Хуа Чен вслух. Ему не отвечают, но, впрочем, у него есть о чём подумать. Его Высочество — божественен. Никаких споров и продолжений. Это аксиома. Это само естество этого мира. И тот позволил называть себя геге, после всего этого. Это похоже на маленький уютный райский сад. На своё удивление, Хуа Чен уже знает, как обращаться с геге половину времени: ловить быстрее, чем тот споткнётся; отводить в сторону от ножей кухни, следить за огнём и чужими одеждами рядом с пламенем; у него есть мысль, что геге могут понравятся небольшие косы, которыми пестрит Черновод. От него Хуа Чен знает, как помогать геге наилучшим образом — и он считает, что имеет право похвалить самого себя, который четыре столетия назад отправился встречать новое Бедствие. Два потерявшихся щенка, плетущихся за его геге под выдуманными именами — жалко. Трусы, да и только. Он убеждается, что они знают об этом. (То, где Черновод либо промолчал, либо безмолвно кивнул ему — геге осуждает с не менее знакомым запалом, если кто-то был настолько глуп, решив упомянуть литературу перед Хэ Сюанем. Хуа Чен не уверен, почему вспомнил об этом, но решает, что геге прав во всём). И, о, у Хуа Чена было много тревог связанных со встречей геге и Черновода. Он видел истории, что потрескались от ненависти, и вражда утопила бы обоих, вне их желаний. Приходит вторая встреча в пустынях, песках, и тут, он может признать, неприятно. (Внезапно он понимает, о каком фантомном песке ворчал Черновод, когда геге упоминает, что был здесь несколько раз.) Хуа Чен на грани того, чтобы поднять бровь, глядя на Черновода. Его не волнует, что тот женщина, но рост? То, за что он однажды снёс треть Призрачного города, из-за одной единственной и последней шутки. Новые каблуки? — спрашивает Хуа Чен в их ментальной связи, и прекрасно зная, что ответ «нет». Кто-то стал видеть в два раза лучше? — также безлично отвечают ему. Их взгляды встречаются, долго и воинственно, за доминирование в этом поединке. Геге окликает его, и он сразу же прерывает эти глупости. Повелительница Ветров такая же, какой он её себе представлял, из рассказов Черновода: импульсивная, жизнерадостная и озорная. Человек с чужой судьбой в руках. Хуа Чен пытается представить на её месте Черновода… и вынужден признать, что это невозможно. Черновод и Повелительница Ветров уходят, оставляя его с геге. Он, конечно, безмерно счастлив иметь такую возможность до конца своих дней. Однако… — Геге, — зовёт он, видя полоски розового рассвета на тёмно-синем небе, разрезанным облаками. — Да, Сань Лан? — Его Высочество смотрит на него своими прекрасными глазами, одаряя его своим драгоценными вниманием. Он не хочет тратить его понапрасну, но… как о таком спросить? — Что думаешь о леди в чёрном? — и он определённо не хотел, чтобы это прозвучало так двусмысленно. — Я хочу сказать, — быстро поправляется он, силой останавливая свой кровоток и предотвращая покраснение щёк и ушей, — тебе она не показалась знакомой? Лучшее, что он может придумать, всё ещё отказываясь быть человеком, если тело собирается предавать его. Геге, совершенный и неотразимый, склоняет голову влево, и Хуа Чен почти ожидает перезвона золотых серьг, которых нет. — Хм, — геге морщится, и это похоже на приевшееся раздражение, которые он видит чаще безразличия, на более тонком лице, — не думаю, что встречал её раньше. Увы, я не знаком с Мастером Земли, — геге пожимает одним плечом больше, чем другим, когда не понимает сути вопроса. Хуа Чен почти хочет спросить: уверен, геге? — но сдерживается. Он разберётся с этим после. Ни в одной книге не было сказано, что родственные души не узнают друг о друга сами по себе.