Спи

Панталоне устал. Панталоне устал, Панталоне хочет спать, Панталоне хочет закрыть глаза и уснуть. Он не может. Он, кажется, не спит неделю, месяц, год, всю свою жизнь — его руки дрожат, его глаза такие сухие, что моргать больно, ножки его дорогого стола вот-вот сломаются под тяжестью чашек из-под кофе. Он хочет спать. Когда он спал последний раз? Спал ли он вообще? Перед глазами ровные столбики цифр расплываются уродливыми пятнами — где его очки? Он снял их? Когда? Панталоне должен работать. Панталоне должен считать, пересчитывать, распределять, подписывать, править отчеты этих тупиц, он должен- Он должен, и он продолжит работать, как только найдет свои чертовы очки. Где его очки? Панталоне шарит дрожащими руками по столу, неосторожным движением сбивает на пол пустую чашку, роняет стопки документов — о, кажется, там было что-то важное — спутывает случайно бумаги. Он не может найти свои очки. Панталоне моргает. Перед глазами пелена — он видит лишь пятна, лишь тени, он не может различить ни строчки; цифры, где цифры, где деньги, где мора, почему он ничего не видит, почему листы бумаги пусты, почему он не слышит даже своего дыхания, почему так тихо, так темно, где свеча, у него горели свечи, он- Он вздрагивает, когда чувствует — он чувствует? — что-то тяжёлое на своих плечах. Тепло. Знакомо. Заботливо. — Стоило мне уехать на задание, — Панталоне слышит (он слышит?) беспокойство в голосе (чей это голос?), — и ты снова довел себя до этого. Теплые руки поднимаются с его плеч, касаются щек и лба, убирают упавшую на глаза челку; Панталоне все равно ничего не видит. Он хочет заглянуть в глаза [наверняка знакомые], увидеть, кто посмел о нем беспокоиться [наверняка кто-то знакомый], спросить, какого черта чьи-то руки [наверняка знакомые] отвлекают его от работы. Панталоне хочет. Панталоне не видит. Руки исчезают, голос уходит куда-то за спину; Панталоне невольно тянется за ним. — Меня не было не так уж долго, — ворчит голос; Панталоне слышит шорохи и тихие ругательства, — и ты снова... — голос вздыхает, — и я снова нахожу тебя в таком состоянии. Панталоне медленно пожимает плечами. Почему голос обвиняет его? Он всего лишь работал. Всего лишь не спал некоторое время. Всего лишь. — Не отвечай, я знаю, что ты сейчас ничего не соображаешь. Голос приближается; Панталоне напрягается, чтобы разглядеть лицо перед собой. Глаза болят, и он ничего не видит, и ему все ещё тяжело смотреть, и... Панталоне видит рыжее пятно. Он видит рыжее пятно, два синих пятнышка, видит красные разводы чуть ниже лица. Это кровь? Панталоне вскидывает руку, цепляется пальцами во что-то красное и- О. Это шарф. Всего лишь шарф. Это всего лишь его рыжий Чайлд с синими глазами и красным шарфом. — Чайлд, ты... Ты вернулся? Ты правда здесь? Ты не сон? — Я Чайлд, я вернулся, я правда здесь и я не сон, — послушно отвечают ему. Панталоне спросил это вслух? — Да, ты спрашиваешь это вслух, — Чайлд качает головой. Что Панталоне с собой опять сделал. Чайлд знал, что он... работал. Много работал — были у него такие периоды обострения, когда Панталоне зарывался в свои бумажки в кабинете, мог не выходить, не спать, не есть неделями. Цифры, цифры, цифры — Панталоне тонул в них, задыхался, но вылезать из этого болота и не думал. Чайлд знал, но оставить все так не мог. Он сам вытаскивал его из этого болота. Следил за режимом. Кормил. Укладывал спать. Каждый раз, когда _это_ накатывало на Панталоне. Но иногда он... ...не успевал. И это повторялось снова: пыльный кабинет, несоображающий от недосыпа и голода Панталоне, который едва ли не трупом среди бумажек своих сидел, который его, Чайлда, первые минуты даже не узнавал. Чайлд вздыхает. — Я что тебе говорил? — он кладет руки на бледные щеки, растирает кожу, словно может вернуть здоровый румянец, — не забывай спать и есть. Сколько ты уже так сидишь? Что-то подсказывает ему, что долго. Очень долго. Как глупый упрямый ребенок. Взрослый ведь человек, ну. Панталоне закрывает глаза. — С момента, как ты уехал, — нехотя хрипит, поджав губы; он не... помнил, сколько времени прошло. Как долго не было Чайлда? Его могли отослать на неделю, на месяц, на год, а он и не заметил, не увидел, не- — Значит, ты две недели сидишь вот так. Ах. Его не было две недели. Не так уж и много, на самом деле. Да? Он же не пропустил ничего важного? — К тебе приходил Пульчинелла? Я просил его присмотреть за тобой. Панталоне хмурится. Кто-то приходил, кто-то хлопал дверью, кто-то приносил ему кофе, кто-то оставлял тарелки с едой на его столе. Кто? Он не обращал внимания. Он работал, работал и работал, ему было не до назойливых гостей. — Понятно, не отвечай, — Чайлд снова вздыхает, видимо, уже все понявший по его лицу; Панталоне бы напрягся, если бы у него были силы, — так, все. Ты ложишься спать. — Я не могу. И он правда не может — у него работа. Целый стол бумаг. Неразобранные отчёты. Чайлд молча хмыкает, не желая спорить. Не то чтобы он не мог справиться с хилым почти-трупом. Стянуть с него сапоги, снять громоздкие украшения с рук и волос (и не тяжело было с ними столько сидеть?), раздеть до одних брюк и рубашки — не так уж и сложно, когда у Панталоне сил едва хватает, чтобы держать глаза открытыми. Чайлд поднимает взгляд на его лицо. ....о, что ж, уже даже на это не хватает. Этот кабинет скоро превратится в его личные покои; вон, и ванная отдельная есть, и диван, и гардеробная. Осталось сюда кухню впихнуть, диван на кровать (обязательно двуспальную) заменить — и Панталоне действительно начнет здесь жить. — Мне что, придется тебя с собой на задания каждый раз таскать? — он качает головой, бережно обхватывая Панталоне руками, чтобы перенести его на диван. Лучше бы тебя вообще никуда не отправляли, думает Панталоне. Лучше бы ты разбирал бумажки, чем мотался так по всему Тейвату, хочет сказать Панталоне. Лучше бы ты- Он молчит, когда Чайлд усаживает его на диван; он молчит, когда Чайлд накидывает ему на плечи плед (его матушка вязала — Панталоне это помнит); он молчит, когда Чайлд начинает убираться у него на столе. — Сядь со мной, — просит Панталоне. «Побудь со мной» «Брось эти грязные чашки» «Смотри на меня, а не на бумаги» Он так устал, так хочет спать. Он все ещё не может. Чайлд садится рядом, настойчиво тянет его на себя; Панталоне сдается, с тихим вздохом опуская голову на чужие колени. — А теперь спи. Он закрывает глаза.