галлюцинации.

— Доктор, знаете, — я ерзаю, не в силах найти себе места, — у Вас блокнот каждый день отличается. Сегодня он.. темнее. — Правда? — ты отрываешь взгляд от вещи, в которой что-то записывал каждый наш прием. — Тебе показалось, он все такой же. Ложь. Я кусаю внутренний уголок губы и прикрываю глаза. Слова, звучащие словно из магнитофона — одной тональности, одной длительности, из уст одного тебя. Я достаю из кармана карамель на палочке и избавлюсь от обертки. — Будете? — Пожалуй откажусь. — Очень жаль. Ты улыбаешься. Мне хочется плакать, но я держусь. Потому что обещал себе быть таким же зрелым и спокойным, как ты, чтобы соответствовать. — Как ты чувствуешь себя сегодня? — с этим тошнотворным вопросом ты каждое утро появлялся перед моими глазами. — Как и всегда, — я уклоняюсь от ответа, чтобы не обсуждать в очередной раз тоже самое. — А Вы, доктор? — Я здесь для того, чтобы помочь тебе. Эти вопросы немного излишни. — Но разве мы не партнеры в первую очередь? Повисло молчание. Ты не любил эту тему. Разница в девять лет, отношения пациента и врача. Это не являлось правильным для общества, это мешало лечению. Это мешало тебе жить? — В последнее время твои галлюцинации ослабли? — меняешь тему, словно ничего и не было. Разве так поступают с больным человеком? — Не уверен, — я делаю длинную паузу, считая в уме секунды. Одна, две, тринадцать. — Они как часть меня. Женские крики и шорох, скрип двери. И его слова... — Они ничего не значат, — ты резко обрываешь меня со странным выражением лица, но быстро возвращаешь прежний безразличный и усталый вид. — Все, что ты слышишь, — это лишь искаженные воспоминания того дня. А ведь в тот день было холодно, как и сегодня. Хмурое небо, затянутое облаками, вой ветра и звенящая тишина. Кажется, мне было восемь. Или девять? Уже не могу вспомнить. Не помню даже лиц тех, кто был в доме. Тот мужчина лежал на диване практически в кромешной темноте — только на нас с сестрой, сидящих на полу, попадал свет коридорной лампы. — Я хочу посмотреть мультики, — жалобно и тихо сказал я, вырисовывая пальцем странные узоры на деревянном полу. — Можно включить телевизор? — Нет. — Ну пожалуйста! — продолжал настаивать на своем. Упорности детей можно позавидовать. Как и глупости. — Я же сказал нет. Сидите тихо. Грубый мужской голос спровоцировал лишь поток детских слёз. Я встал и тихо ушел к женщине на кухне, которая сидела почти в такой же темноте. Было страшно. Но когда она посадила меня на свое колено и улыбнулась, в доме на секунду стало теплее. — Что случилось, солнце мое? — от нежности в голосе, совсем отличавшимся от того, что звучал раньше, слезы проступили еще сильнее. — Я хочу посмотреть мультики... — попытался тихо и четко выговорить слова. — Но он запрещает. Она погладила меня по спине и поцеловала в лоб, как будто накладывая волшебные чары. — Не нужно плакать, я включу тебе их. — Я же сказал нет! — громкий крик раздался на весь дом и эхом отражался от голых стен. — Пускай терпят! Меня опустили обратно на пол и направились в спальню. Я зашагал следом, прячась за хрупкой спиной, казавшейся мне в тот момент самой высокой и крепко скалой. Они начали ругаться и махать руками, а потом он бросился на нее. Сначала крики, потом лишь хрипота от удушения. Дикий страх охватил тело, но рефлексы оказались быстрее. Я бросился на него в ответ: бил, пинал, кусал и неистово кричал, пока не выбился из сил. Но что может сделать ребенок? И вдруг стало тихо. — Что было потом? — ты смотришь пристально, держа в руке желтый карандаш, хотя слышал эту историю уже много раз. Кажется, именно после этого я стал ненавидеть телевидение и мультфильмы. И себя вместе с ними. — Не помню, — надавливаю на карамель, и она трескается с характерным звуком, кажущимся мне некомфортным, хотя я всегда так делаю. — Что насчет твоей сестры? Где была она? — Просто сидела на полу и плакала. Ей было пять.. или четыре. Если я не мог ничего сделать, то что могла она? — получается слишком эмоционально, выдает меня и мою злость с потрохами. — Что ж, не важно. Сегодня как обычно, доктор? — спрашиваю я, глядя на настенные часы, что показывают без пятнадцати пять вечера. — Как быстро летит время. Ты перестаешь делать записи в свой «новый» блокнот, закрываешь его и встаешь. Как и вчера, как и во все прошлые разы. Я все также считаю секунды: одна, две, тринадцать, двадцать две. Словно робот, которые действует по написанной программе. Но ведь ты человек. Такой же живой и теплый, как любой другой, хотя я ни разу тебя не касался — ты хмурился и говорил сердитым тоном, таким же, как мужчина в том воспоминании. Становилось страшно. — На этом мы закончим. Хорошего вечера. — Даже не поцелуете на прощание? Я улыбаюсь и перевожу взгляд на тебя, а ты, такой же красивый, как любая древнегреческая статуя из музея искусств, вновь корчишь странное лицо. Это жалость? Отвращение? И уходишь, не сказав больше ни слова. На следующий день ты не пришел. Передо мной был лишь твой блокнот оттенка, которого я раньше не видел, а на первой странице красовалось эстетичным и ровным почерком, совсем не похожим на мой: «Ты здоров. Твоего терапевта никогда не существовало». И ничего не изменилось ни спустя час, ни через два дня. Ничего. Скажите, доктор, моей безгранично больной любви к Вам тоже не существовало? Молчание — знак согласия. А ведь без нее не существует и меня...